и не научили, а в больницах много чего было, но сладко засыпать под чьё-то дыхание?

— Доброе утро, Котёнок, — слышу я, лишь открыв глаза.

— Доброе утро, — шепчу в ответ, ощущая себя хорошо отдохнувшей и очень счастливой.

Странное ощущение затопляет меня, как будто ничего больше мне в этой жизни не надо. Но я же маленькая ещё, почему у меня такие ощущения? Разве такое может быть? Я не знаю ответов на эти вопросы, но, по-моему, задаю их по инерции, потому что на душе так светло, так хорошо, что и не сказать как. Наверное, это что-то значит, надо маму спросить!

— Встаём? — интересуется Сашка, а я подглядываю за его кроватью, интересно же.

— А ты мне поможешь? — жалобно спрашиваю его.

Я и сама могу подняться, да и пересесть тоже, но мне так хочется, чтобы он ко мне прикоснулся хотя бы, а прямо попросить почему-то боюсь. Или стесняюсь? Но чего тут стесняться? Я себя сегодня совершенно не понимаю. Сашка же совсем не смущается, он встаёт, быстро одевается и подходит к моей кровати. Интересно, что он делать будет?

Сашка садится рядом со мной, улыбается мне, а потом решительно откидывает одеяло. Я сплю в ночной рубашке, она как платье, совершенно непрозрачная, но я бы и так не смутилась, не научили меня особо смущаться, зато и мыли, и осматривали по-всякому, так что нет в этом ничего страшного.

— Можно? — зачем-то спрашивает царевич, на что я киваю, а он…

Он начинает мои ноги гладить. На самом деле, массировать, конечно, но как-то очень легко и бережно. Он массирует только до колена, не заходя выше, но очень как-то приятно, отчего я всё шире улыбаюсь, пока до меня не доходит — я каждое его прикосновение чувствую! Каждое же! Такое ощущение, как будто ноги вообще всё-всё чувствуют, но ведь так не было же!

— А почему только до колена? — интересуюсь я.

— Тётя Варя сказала, что в первый раз лучше тебя не смущать, — отвечает мне Сашка.

Он обо мне с лекарями разговаривал? Значит, он действительно… А что? Что я себе опять придумываю? Он, может, просто по-дружески всё это делал, чтобы мне помочь, ну, как друг, а я себе уже напридумывала… Нельзя о любовях думать, я ещё маленькая! Я маленькая! Маленькая я, да?

— Ты не сможешь меня смутить, — вздыхаю я в ответ. — Со мной в больницах что только не делали, так что можешь…

— Нет уж, — отнекивается он. — Будем с тобой шажочек за шажочком. Ножки помассируем, животик пощекочем…

Какой же он ласковый! У меня всё желание спорить пропадает от его ласки! И хочется странного, как будто в голове что-то меняется. Но объяснить свои ощущения я не могу, просто слов не хватает. А царевич этот вредный просто советует мне расслабиться, а как тут расслабишься, когда мурлыкать хочется? Ну я же Котёнок? Надо учиться мурлыкать!

— А теперь я буду твою ногу сгибать, а ты будешь мешать мне это делать, сопротивляться, — просит меня Сашка, и я киваю.

Я помню, что ноги не шевелятся, но он же просит, значит, что-то знает. А раз он что-то знает, то я должна быть послушной, чтобы вызнать у Сашки, что он такое знает. Поэтому я по-честному пытаюсь сопротивляться, но у меня ничего, конечно же, не получается. Ну, по-моему, хотя царевич улыбается всё шире и шире. Надо будет его расспросить, отчего он так улыбается. Интересно же!

— Ну вот и молодец, — улыбчивый Сашка помогает мне сесть. — В душе справишься?

— Хотела бы сказать, что нет, но не буду смущать тебя, — я показываю ему язык, быстро пересаживаюсь и уплываю в сторону ванной.

Мне и душ принять надо, и подумать, потому что ноги мои сегодня как-то совсем иначе себя ведут, чем обычно, и это очень странно. А ещё я Сашке, кажется, полностью доверяю, и… и… и… не знаю, что! В таких раздумьях я принимаю душ, отмечая, что хотя ноги и не шевелятся, но я их чувствую полностью. Вот только одеться самой для меня оказывается проблемой, поэтому я натягиваю платье, а бельё в карман прячу, чтобы потом маму попросить помочь. Идея попросить Сашку в голову приходит, конечно, но вдруг он подумает, что я какая-то неправильная?

Выплыв из ванной, встречаю его улыбку, потому что он тоже уже готов, и мы можем двигаться вперёд навстречу своей судьбе. Мы держимся друг за друга, а я просто боюсь, но вот чего, даже определить не могу. Сашка чувствует, наверное, потому что обнимает так, к себе прижимая. Вот так мы и появляемся из спальни.

— Да, — слышу я голос царевны, — убедительно.

— Мама? — удивляется Сашка. — Что случилось?

— Да как тебе сказать… — задумчиво произносит она. — Один мальчик нашёл себе девочку, и теперь их родителям надо думать, что теперь делать.

— А зачем что-то делать? — интересуюсь я. — Ведь всё же в порядке?

— Кушать садитесь, — зовёт нас улыбчивая мамочка.

Ни моего, ни Сашкиного папы нет, наверное, они на работе, поэтому из мальчиков у нас только Сашка. И тут я понимаю, зачем царевна пришла. Наверное, будет объяснять, почему мы не можем так дружить. Ну, он же царевич, а я… особенная. Зачем ему такая обуза? Вот, наверное, поедим и сразу же начнёт. Она, наверное, постарается мягко это рассказать, но суть-то не изменится.

От этих мыслей начинает нестерпимо щипать глаза, отчего я зажмуриваюсь. Внутри становится как-то очень холодно и сейчас будет больно, я знаю это. У меня есть всего лишь несколько минут завтрака, а потом всё закончится. И не будет у меня никакого Сашки… Почему я такая привязчивая? Почему решила, что он рядом навсегда? Ведь…

— О чём бы ты сейчас ни думала, — Сашкино дыхание совсем рядом, отчего я распахиваю глаза, — прекрати немедленно. Мама, чего это она?

— Да понятно чего, — вздыхает Милалика. — Придумала себе, что я пришла объяснять о социальном положении.

— Не понял, — признается царевич.

— Котёнок твой решила, что я рассказывать буду, почему вам вместе быть нельзя, — с грустной улыбкой говорит она. — Тараканы у девочки похлеще моих.

Сашка обнимает меня, прижав к себе, а я прячу лицо в его рубашке, понимая, что сейчас заплачу, потому что царевна очень точно рассказала все мои мысли. А Милалика рассказывает сыну, что я себя считаю обузой, ну и почти точно повторяет все мои мысли. Я чувствую, что царевич очень сильно удивлён, даже поражён, а ещё он меня прижимает к себе.

— Никогда-никогда я тебя не оставлю, Котёнок, — говорит он мне почти на ухо. — Никогда!

И