потому, что он угадал, как меня звал папа? Не может же такого быть… Или может? Мне десять лет, а мысли совсем взрослые, почему так? Что со мной происходит⁈ Я сейчас плакать буду!

— Тоскливо, когда царевича нет, да? — с пониманием спрашивает меня мама.

— Да, — признаюсь я. — Но это же ненормально, так не должно быть! У меня мысли о куклах должны быть, а не о царевичах! Почему у меня взрослые мысли?

— Ох, маленькая, — тяжело вздыхает папа. — Видать, не только у Милалики…

— Обожжённые они приходят, вот и рождается, — непонятно объясняет мамочка. — Понимаешь, доченька, на свете есть такое чувство — любовь.

— Мне рано! — категорично заявляю я. — Я деть! До любовей мне ещё года четыре, а то и шесть!

— Ты ребёнок, — соглашается она и принимается мне объяснять то, чего я о сказочной стране не знаю.

Есть любовь обычная. Ну, мальчик с девочкой познакомились, полюбились и потом создали семью. Гормоны, то-се, папа как-то объяснял. Но для таких гормонов мне рано, потому что я ещё незрелая, как зеленая слива на ветке. А есть и другая любовь, она истинной называется. Это когда любятся души. И как она возникает, никто не знает, только вот в царской семье она у каждого второго… Мамочка думает, что на меня именно такая напала, хотя она говорит, что может ошибаться, поэтому нужно просто себя отпустить и не думать. Я постараюсь не думать, хотя как себя отпустить, не понимаю.

— А как узнать, — интересуюсь я, — это истинная любовь или просто дружба такая, потому что у меня никогда друзей не было?

— Не надо пока никак узнавать, — мама хихикает. — Пусть пока будет дружба, а там время покажет.

— Таисия, а о чём девочки думают в десять лет? — интересуюсь я у старшей сестры.

— От девочек зависит, — улыбается она. — Некоторые царевны думали, например, как порядок в царстве навести, а некоторые — как выжить. Некоторые в куклы играют, а некоторые себя грызут. Нет единого рецепта, так что не думай об этом.

— Ну как не думать! — возмущаюсь я. — Оно же думается!

— А вот просто не думай, и всё, — хихикает она.

А оно действительно думается, и не хватает мне как будто чего-то… или кого-то? Может быть, я вообще всё себе придумала, а Сашка сжалился над убогой и возится, как с игрушкой! Нет… больно становится от таких мыслей… Как-то очень больно. Таисия насчёт «по попе», конечно, пошутила, а вдруг нет? По попе не хочется.

— Понимаешь, — вздыхает сестра, — тебе десять лет физически сейчас, но детство у тебя было сложное — полное болезней, предательства и надежды дожить до завтра. Если бы тебя никто не предавал бы, то ты бы чувствовала себя младше, но ты выживала, маленькая, и не сошла с ума, потому и думаешь так…

— Значит, ничего страшного нет? — спрашиваю я, прижавшись к ней щекой. — А если это любовь истинная, тогда что будет?

— Тогда будут танцы, — вздыхает сестра, а папа только кивает, потянувшись за блюдцем.

— Много веселых танцев будет, — подтверждает он. — Но кое-что мы можем сделать и сейчас. Любовь это или нет, но начальника предупредить надо.

— Царевича вызываешь? — интересуется мама и, получив кивок, только вздыхает. — Тоже надо, да.

Папа с кем-то негромко разговаривает по блюдцу, как по смартфону, пожалуй. Обычное такое блюдце, по кромке которого катается небольшое яблочко: кого-то вызываешь, и оно соединяется. Там и изображение, и голос, очень интересно, на самом деле. Интересно, кого папа вызвал? Мы куда-то сейчас пойдём?

— Сейчас придёт, — сообщает папа маме. — Заинтересовался, значит.

— Надо на стол собрать! — восклицает мама, но папа её останавливает.

Я просто сижу и жду новой информации, потому что всё, что мне будет нужно, мне точно сообщат, а что не нужно, то мне знать не обязательно. Нервничать и много думать мне сейчас не хочется, я себя усталой чувствую. Да и то — вечер уже глубокий, поэтому мне скоро спать надо будет, а мы тут вопросы любви решаем, как будто заняться больше нечем.

Проходит минут десять, прежде чем дверь открывается, но первым в неё заскакивает… Сашка. Я, не отдавая себе отчёта, подаюсь ему навстречу, а он буквально подлетает ко мне. На лице царевича беспокойство, он внимательно осматривает заулыбавшуюся меня.

— Что случилось, Котёнок? — спрашивает Сашка, обняв. — Мысли? Тревожно? Плакать хочется?

— Соскучилась, — тихо отвечаю ему, а потом прошу не бросать меня.

— Мысли, значит, — констатирует царевич. — Ну что ты, Котёнок, разве же тебя можно бросить? Не надо плакать, маленькая, — и столько в его голосе ласки, что я тихо всхлипываю от избытка чувств.

— Да, похоже, — слышу я незнакомый голос, но совсем не пугаюсь, потому что меня Сашка обнимает, а значит, ничего плохого случиться не может.

— А я о чём, — непонятно отвечает кому-то папа, но теперь и я царевича обнимаю, поэтому даже смотреть не хочу.

— Сашка! — зовёт тот же голос. — Ты к девочке как?

— Тоскливо без, — вздыхает Сашка. — И кажется, что она в опасности, хотя какая тут может быть опасность в доме начальника стражи?

— Тоскливо… — хмыкает, похоже, его отец. — И она, судя по всему, так же… Маму звать надо!

— Ты что, считаешь… — начинает царевич. — Но мы же маленькие! Котёнок мой, смотри, малышка совсем!

Нежность в его голосе заставляет замереть просто, потому что невыразимое же ощущение. Я улыбаюсь ему, а он стоит так, как будто защитить меня хочет, и от этого в груди появляется незнакомое, но какое-то очень тёплое чувство. Кажется, вечер получается гораздо более динамичным, чем я думала. Интересно, а зачем всё решать на ночь глядя-то? Есть в этом какой-то смысл?

— Всё потому, — будто прочитав мои мысли, произносит Сашка, — что если то истинная любовь, то разлучать нас — плохая мысль. А если нет, то и выдохнуть можно. Обручения там — это всё лет шесть-восемь подождёт, но вот если нам плохо порознь, то проверять нужно.

Ой… кажется, я себе что-то не то напридумывала. Или я это не придумала, а оно само?

* * *

Никого вечером звать не стали, царевич Сергей сказал, что ничего не случится оттого, что Сашка одну ночь не дома поспит. А может, и не одну, потому что кто знает. Сашка сказал ему «спасибо», после чего мы с ним были отправлены спать. На разных кроватях, конечно, но в одной комнате. А кровати разные, потому что мы же не обручены, да и неизвестно, будем ли. Но оказалось, что мне достаточно сейчас просто слышать его дыхание. Как-то неправильно я реагирую… Ну ладно, смущаться меня так