исключения из списка. Возможно, он уже подумывает об этом после того, как я унизила его на публике.

От этой мысли меня тошнит, но это правда. Женщины каждый день оказываются на распутье: высказаться и потерять всё или промолчать и смириться.

Раньше я всегда молчала. Я всегда уходила от разговора, отстранялась и двигалась дальше.

Но сегодня я дала ему пощёчину. Я устроила сцену.

Осознание этого должно придавать сил. Но вместо этого я чувствую только усталость.

Я ложусь на кровать, всё ещё в полотенце, и пытаюсь заснуть. Но это невозможно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я чувствую его руки на себе и слышу его голос у своего уха. Чувствую запах его одеколона.

В три часа ночи я сдаюсь, переодеваюсь в пижаму и иду в гостиную. Я включаю телевизор и тупо пялюсь в экран, пока меня не начинает клонить в сон.

В какой-то момент я, должно быть, засыпаю, потому что просыпаюсь с затуманенными глазами и болью в голове. Уже позже, чем обычно, но я заставляю себя встать с дивана и иду в спальню, чтобы переодеться для пробежки. Я не позволю этому придурку ещё больше нарушить мой распорядок дня. К тому же пробежка всегда помогает привести мысли в порядок, а мне это сейчас очень нужно.

Я так спешу выйти из квартиры, что чуть не спотыкаюсь о белую коробку среднего размера, стоящую перед дверью.

Я останавливаюсь и смотрю вниз. Коробка размером с баскетбольный мяч, квадратная, блестящая, перевязанная матовой черной лентой. На карточке, прикреплённой сверху, элегантным почерком написано моё имя.

Моя первая мысль — что это ещё один подарок от моего таинственного поклонника. Вторая мысль — что я должна оставить её там и позвонить в полицию. Мне определенно не следует к ней прикасаться.

Но ещё мне любопытно. И я очень устала. Мои защитные силы ослабли, и, прежде чем я смогла себя остановить, я потянулась к коробке.

Она оказалась тяжелее, чем я ожидала, и ледяной.

Я вношу коробку в дом и ставлю на кухонный стол, долго разглядывая её. Чёрная шёлковая лента завязана идеальным бантом. Сама коробка из того плотного картона с едва заметной текстурой, которую используют в дорогих магазинах.

Мне не стоит её открывать. Но я всё равно открываю. Лента легко скользит, и я поднимаю крышку.

Сначала я не понимаю, что вижу. Здесь есть пищевая плёнка, сухой лёд — источник холода — и что-то, напоминающее плоть...

О боже.

О боже, о боже, о боже.

Это рука.

Отрубленная рука, бледная, восковая, завёрнутая в сухой лёд, как кусок мяса. Пальцы слегка согнуты, на безымянном пальце золотое обручальное кольцо с сапфиром в центре, которое я узнаю, потому что видела его прошлой ночью, на руке...

На руке Ричарда Максвелла.

Меня сейчас стошнит.

Колени подгибаются, и я едва успеваю добежать до раковины, прежде чем меня начинает рвать. Тело сотрясается, разум отказывается воспринимать то, что я только что увидела. Меня рвёт до тех пор, пока в желудке ничего не остаётся, пока не начинается сухая рвота, пока не начинает жечь горло и слезиться глаза.

Когда я наконец могу вздохнуть, я сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, и смотрю на коробку на столе, пытаясь понять, что происходит. В коробке лежит рука. Рука Ричарда Максвелла. Рука, которая схватила меня и сжимала так сильно, что на коже остались синяки.

Кто-то её отрезал.

Кто-то отрезал ему руку, положил в лёд и оставил у моей двери в качестве подарка.

Мне бы закричать. Мне бы позвонить в полицию прямо сейчас, сию же секунду, пока я ничего не трогала.

Но вместо этого я сижу и смотрю на это, потому что под ужасом, под отвращением, шоком и страхом скрывается что-то ещё — что-то тёмное, что я боюсь признать.

Часть меня этому рада.

Отчасти я рада, что кто-то наказал его за то, что он сделал со мной. Что кто-то увидел, узнал или проникся сочувствием и заставил его заплатить за то, что он поднял на меня руку без разрешения.

Отчасти мне хочется узнать, кто это сделал, чтобы я могла его поблагодарить.

От этой мысли меня снова может стошнить, но я не могу этого отрицать. Наряду с ужасом я испытываю мрачное удовлетворение от того, что Ричард Максвелл сейчас где-то там, без руки, в мучениях, узнает, что за отношение к женщинам как к объектам, которые можно хватать, когда вздумается, есть последствия.

Я долго сижу на полу, в голове крутятся мысли, пока я пытаюсь примирить человека, которым я себя считала, с тем, кто испытывает эти чувства.

Наконец, когда мне кажется, что я могу встать и меня снова не стошнит, я поднимаюсь на ноги и медленно, осторожно подхожу к коробке.

Бледная восковая рука всё ещё там. Но на этот раз я замечаю кое-что ещё. Рядом с рукой лежит открытка из того же кремового картона.

Дрожащими пальцами я достаю её и читаю надпись, сделанную тем же изящным почерком, что и моё имя на внешней стороне:

«Никто не трогает то, что принадлежит мне. И.С.».

Я долго смотрю на записку. На мгновение мне показалось, что я вижу его имя. Александр Волков. Но я понятия не имею, кто такой И.С.

Если только… если только это не его настоящие инициалы. Если причина, по которой я ничего о нём не нашла, в том, что он дал мне вымышленное имя, фальшивую личность...

«Никто не трогает то, что принадлежит мне.».

Думаю, это последний подарок. Кульминация последних недель... еда на вынос, книга, украшения, цветы. Так он заявляет о своих правах.

Это гораздо более жестокое и кровавое заявление, чем то, которое Ричард пытался сделать прошлой ночью. Но сейчас всё по-другому.

Я в ужасе. Но я не чувствую себя оскорблённой.

Я чувствую себя... защищённой. Отомщённой.

Он же вломился в мою квартиру. Оставил мне розу. Это вторжение в моё личное пространство, если не в мою жизнь. О чём я думаю?

Я думаю о том, что, какие бы границы он ни переступал, он отомстил за меня, отомстил так, как я не смогла бы. Он отрезал Ричарду Максвеллу руку и оставил её у моей двери как обещание, странный знак внимания.

Я стою на кухне, застыв на месте, с карточкой в руках от человека, который только что совершил жестокое преступление ради меня, и какая-то часть меня в восторге.

Другая часть меня понимает, что нужно вызвать полицию, хотя бы потому, что об этом