У меня такое чувство, что из-за этого она может вызвать полицию, чего не произошло с другими подарками. Но они ничего не найдут.

И хотя я знаю, что это был единственный раз, когда я вторгся в её жилище, у меня такое чувство, что я не смогу удержаться и сделаю это снова.

* * *

Две ночи спустя я поддаюсь искушению вернуться.

Я смотрел, как она задёргивает шторы, как гаснет свет, и мне так сильно хотелось её увидеть, что я едва сдерживался. Не только мой член, который, кажется, никогда не успокаивается, но и всё моё тело.

Мне нужно было увидеть её снова. На этот раз поближе. Так близко, как только я могу, не раскрывая себя.

Это уже слишком. Я знаю, что это так. Но я не могу себя остановить.

Контроль, за который я так упорно боролся, ускользает от меня.

Уже час ночи, когда я снова вхожу в квартиру. Она сменила замки, я вижу характерные следы, но я так же легко их взламываю и бесшумно проскальзываю в квартиру, словно призрак. В комнате темно, только уличный свет проникает через окна, отбрасывая тени.

Клянусь, я слышу её дыхание, когда подхожу к двери спальни. Моё сердце колотится так сильно, что я уверен, она это услышит, я уверен, что она проснётся и закричит, и всё это рухнет. Но я всё равно открываю дверь, медленно и осторожно, и вхожу внутрь.

Она спит. При виде неё у меня перехватывает дыхание.

Она лежит, свернувшись калачиком на левом боку, одна рука под подушкой, а другой она прижимает к груди вторую подушку. Её волосы разметались по наволочке, резко контрастируя с белой тканью. Её лицо спокойно во сне, но пока я наблюдаю за ней, выражение её лица меняется, брови слегка хмурятся, губы шевелятся, словно она ведёт безмолвный разговор во сне.

Она издаёт тихий звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы не броситься к ней. Я так сильно хочу прикоснуться к ней, что мне больно — это пытка более изощрённая, чем всё, что я когда-либо причинял другим.

Я хочу владеть каждой частичкой её тела, даже её снами.

Я смотрю, как поднимается и опускается её грудь. Смотрю, как её пальцы сжимаются и разжимаются на подушке. Смотрю, как под веками двигаются её глаза, как меняется её дыхание, когда она переходит от одного сна к другому.

Она что-то бормочет, я не могу разобрать, и мне хочется придвинуться ближе. Меня накрывает собственническое чувство, мрачное удовлетворение от того, что я рядом с ней, наблюдаю за ней во сне, от близости, которой я не испытывал ни с кем другим. Она снова ворочается, слегка придвигаясь ко мне, и на мгновение у меня замирает сердце, потому что я думаю, что она просыпается. Но её глаза остаются закрытыми, и через мгновение она успокаивается, её дыхание снова становится ровным.

Мне нужно уйти. Я и так пробыл здесь слишком долго. Но я не могу заставить себя пошевелиться.

Сегодня она беспокойна. Я вижу это по тому, как она двигается, по тому, как меняется выражение её лица. Что-то тревожит её сны, и я хочу знать, что именно. Хочется выследить это и уничтожить, что бы это ни было, что не даёт ей покоя.

Я долго стою и смотрю, как она дышит, привыкая к её ритму, к тому, как она спит. И я с абсолютной уверенностью понимаю, что совершенно потерян.

Меня всегда называли чудовищем. Мой отец называл меня так с одобрением. Мои враги называли меня так перед смертью. Даже мои союзники, люди, которые работают на меня и наживаются на моей жестокости, называют меня так, когда думают, что я не слышу.

И они правы. Я чудовище. Я совершал чудовищные поступки и совершу ещё больше, прежде чем умру. Меня никогда не волновало, что обо мне думают другие.

Когда дело касается её, мне тоже всё равно. Я готов стать каким угодно чудовищем, если это поможет мне заполучить её.

Она моя. Она ещё не знает об этом, но она моя. Она стала моей с того самого момента в Бостоне, когда наши взгляды встретились на тротуаре. С того момента стало ясно, что я никогда её не отпущу. В конце концов, она станет моей целиком и полностью, как уже стала в моих мыслях, в каждом тёмном уголке моей души.

Наконец, когда её сон становится беспокойным, я заставляю себя уйти, пока она не проснулась и не увидела меня. Я в последний раз прохожу по её квартире, ничего не трогая, не оставляя следов. У двери я останавливаюсь и оглядываюсь, запоминая ощущение от того, что я здесь, рядом с ней.

Затем я выхожу в коридор и исчезаю.

* * *

На следующее утро, когда я провожу удалённую встречу, мне звонит Светлана. Её имя на моём личном телефоне меня удивляет. Похоже, она придерживается — или, по крайней мере, ей так сказали — принципа, что она должна быть недотрогой, а я должен её добиваться. Она редко звонит или пишет мне, а если и связывается со мной, то обычно через кого-то другого.

После того вечера я от неё тоже ничего не слышал.

Я игнорирую её и в первый раз, и во второй. Но когда она звонит в третий раз, я прерываю видеозвонок и выхожу в коридор.

— Что? — Не утруждаю себя любезностями.

— Илья. — Её голос звучит холодно. — Нам нужно обсудить детали.

Я потираю переносицу. Ей не нужно уточнять, что она имеет в виду. Я прекрасно знаю, о чём мы договаривались, и о том, что она уже несколько месяцев ждёт, когда я надену ей на палец кольцо. Думаю, она надеялась, что я сделаю это на рождественском гала-ужине, который мы посетили.

Но тогда я не очень-то хотел жениться, и сейчас у меня нет ни малейшего желания это делать.

Я не стану оскорблять Мару, предлагая ей стать моей любовницей. Она будет моей, целиком и полностью, и я не стану просить её делить меня с женой. Мне не нужна другая женщина. Ни одна женщина не смогла бы заставить меня кончить так, как Мара, просто находясь в её спальне, сжимая в кулаке её нижнее белье. Ни одна женщина из плоти и крови не сравнится с той, кого я хочу.

Я сжимаю зубы.

— Нам нечего обсуждать. Мы поговорим об этом,