Бегу к подъезду, не оглядываясь, но все равно слышу, как за спиной рычит мотор «гелика».

Влетаю в лифт и только когда двери закрываются, пряча меня от всего мира в этой маленькой глухой коробке, с громким стоном прижимаюсь лбом к холодному зеркалу.

Меня трясет.

Слезы душат, и я даю им волю.

Они градом катятся по щекам вместе с безжалостным осознанием.

Если бы он согласился и не пришел…

Я бы просто сдохла.

Потому что я хочу его видеть.

Я хочу, чтобы он смотрел.

Я хочу сгореть.

Глава двенадцатая: Руслан

Цирк — лучшее определение происходящему.

Я сижу в первом ряду этого элитного, блядского цирка и наблюдаю за представлением.

«Билеты» стоили дорого — цену моей грешной душонки и остатков совести.

К ресторану ноль претензий — здесь норм, уютно, без пафоса и достаточно пространства, чтобы поместились все человек пятьдесят гостей.

Но здесь столько белых цветов, лент и свечей, что у меня челюсти сводит от оскомины.

А еще от того, что я прекрасно помню — это все помогала организовать та самая подружка Солы, с которой ей якобы изменил Серёга, и из-за этого Сола оказалась подо мной.

Ирония судьбы разлита здесь в воздухе гуще, чем углекислый газ.

Я делаю глоток виски — огромный квадратный кусок льда глухо стучит гранями об стенки стакана. Алкоголь обжигает горло, но не тушит пожар внутри.

Мой взгляд все время тянется к «юбилярам»: они стоят в центре зала, принимают подарки и даже синхронно улыбаются. Идеальная пара с обложки «Досуг и уют» (или какой-то такой же хуеты).

Он берет ее за руку, переплетает пальцы.

Она подвигается ближе, трется об его плечо — своим.

Сука, меня адски бомбит от этого спектакля.

Каждый раз, когда Серёга до нее дотрагивается, у меня внутри как будто срабатывает детонатор.

Это больше, чем ревность.

То, что я чувствую — это слепая, лишенная логики ярость собственника, на глазах у которого лапают его вещь.

Она — моя. Я знаю это с той секунды, как вошел в ее студию и разогнал шакалов.

Я видел, как она смотрела на меня тогда — как на единственного мужика в мире, способного ее защитить. А сейчас я сижу в ебучем зрительном зале и медленно зверею от того, как этот «интеллигент» обнимает ее за плечи.

Воспринимать Морозова как партнера и друга с каждым днем становится все сложнее.

Какая нахуй дружба, если я хочу поебаться с его женой?

— Рус, посмотри, какая милота, — Надя обкручивает обе руки вокруг моего локтя, кладет голову на плечо и слишком наигранно вздыхает. Она сегодня в ударе — надела свободное платье и, кажется, даже официанты в курсе, что она готовится стать матерью, хотя живота еще нет и в помине. — Боже, я тоже так хочу, когда у нас будет десять лет! Большой праздник за городом, и фонарики, и чтобы нам так же писали пожелания на салфетках, и…

— У нас так не будет, Надь, — перебиваю ее буйные фантазии.

— Что? Почему? — Улыбка стремительно сползает с ее лица, взгляд наполняется паникой.

— Потому что я не люблю показуху.

Я отворачиваюсь.

Пытаюсь за что-то зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на «хозяйку вечера».

Но в этом ресторане все настолько элегантно, что даже обычной мазни на стенах нет.

Гости тоже как на подбор — прилизанные, аккуратные. Вот тот мужик, который корчит из себя мачо, сто процентов расплачется, если его тачка встанет на дороге. А бриллианты на вон той кукле точно не настоящие.

Меня хватает минут на пять (может, и меньше), а потом взгляд снова находит Солу.

На ней длинное темно-зеленое платье, из какой-то ткани, которая течет по фигуре, как вторая кожа. Спереди — глухой воротник, все прилично, хоть в монастырь. Но я вижу, как ткань обтягивает ее грудь, и помню, как эти соски твердели у меня во рту. Мысленно громко матерюсь и забрасываю ногу на ногу.

Сола поворачивается, чтобы принять очередной букет — и я вижу вырез на спине.

Глубокий, до самой поясницы.

Голая, беззащитная полоска позвоночника.

Во рту пересыхает. Хочется подойти, положить ладонь на эту ямку внизу спины и сжать. Так, чтобы она выгнулась, и, наконец, перестала улыбаться этой приклеенной улыбкой.

Ты же его надела, потому что я попросил?

Ведущий, какой-то напомаженный хлыщ, берет микрофон.

— А сейчас, друзья, внимание на экран! История любви наших героев!

Гаснет свет, на стене загорается проектор.

И начинается пытка.

На огромном экране мелькают десятки и десятки фотографий. Вот они студенты, вот свадьба. Вот они в горах, на море, в парке. Везде — вместе. Везде — счастливые.

Сергей смотрит на жену с таким обожанием, будто она центр его Вселенной.

Она смотрит на него с нежностью, и между ними везде — физический контакт — держатся за руки, обнимаются, даже когда сидят на песчаном берегу — бедра прислонены друг к другу.

Я смотрю на экран с ненавистью и хочу разбить проектор.

Уничтожить доказательства того, что у нее было прошлое.

Огромное светлое прошлое, в котором меня не было.

А почему не было? Я пытаюсь вспомнить все, что Серёга рассказывал о жене — и не могу. Ну, потому что о личном мы треплемся крайне редко. И потому что даже когда заходит разговор — я слушаю вполуха. Когда он собрался жениться, я даже не особо понимал, на ком и нафига ему это в двадцать шесть лет. Поржал от души, сказал, что жениться по залёту — такое себе. Он мой юмор не оценил, и мы тогда впервые в жизни серьезно посрались. Поэтому на свадьбе меня не было — ебал я в рот туда приходить, когда он в последний момент решил взять шафером какого-то хориста (может, и нет, но на фотках тот «шнурок» выглядел так, словно ему яйца прищемило).

Потом, конечно, помирились.

А сейчас я думаю, что, если бы пришел на свадьбу… то украл бы невесту по-настоящему.

Или нет — потому что в том возрасте меня такие тонкие и звонкие не впирали. Я любил таких, как Надя — которую невозможно не заметить, потому что блестит и переливается. Мне тогда до усрачки хотелось именно таких — желательно, каждый день разную.

Мой взгляд падает на Солу, на то, как отчаянно она вцепилась в Серёгину руку, будто боится упасть в пропасть. Она слегка разворачивает голову, точно так же как и я, ведет взглядом по залу, видимо,