А потом смотрит на меня.

Так резко поворачивает голову, что вариант «получилось случайно» можно сразу исключить.

Смотрит, как ко мне прижимается Надя.

Как руки жены держат мой локоть.

Как она тянется губами к моему уху, вроде бы чтобы что-то сказать, а на самом деле зачем-то засовывая туда язык. Хотя и говорит тоже — что хочет поскорее домой, потому что я сегодня слишком сексуально выгляжу и меня хотят все бабы в зале.

Пальцы Солы на рукаве пиджака Морозова сжимаются, сжимаются и сжимаются.

Становятся почти белыми от напряжения.

Я чувствую мрачное удовлетворение от того, что хотя бы не один в этом зале подыхаю от ревности.

Хорошо. Страдай, девочка. Тебе полезно.

После того, как снова загорается свет, зал взрывается аплодисментами и криками «Горько!»

Блядь. Серьезно?!

Сергей поворачивает ее к себе.

Обнимает за талию.

Наклоняется.

Все происходящее похоже на какое-то артхаусное кино, которое персонально для меня крутят на замедленной скорости, чтобы каждый кадр точно прошел через мое нутро, как ржавая спица.

Я сжимаю стакан так, что он вот-вот лопнет и осколки вонзятся мне в ладонь.

Не смей. Не смей ее целовать.

Он целует — по-хозяйски, нежно и долго, подбадриваемый восторженными гостями.

И Сола ему отвечает — кладет руки на плечи, дает себя лапать как ему захочется, как будто они, блядь, в трех шагах от спальни.

Пиздец.

Блядь, блядь!

Я залпом допиваю виски, с силой опускаю его на стол. Грохот пустого стакана тонет в овациях.

— Руслан…? — Надя тянет меня за локоть, пытается развернуть к себе.

Я нехотя поддаюсь, потому что в эту минуту испытываю разъедающую меня изнутри «гамму чувств» — от острой мазохистской потребности сидеть и смотреть, как мой друг засовывает язык в горло своей законной жены, до желания встать и свалить, и не смотреть на этот блядский цирк, пока у меня не начала хлестать кровь из глаз. Подарок «молодым» (я даже не знаю, что — покупала Надежда) мы уже вручили, Морозову клешню со скупыми пожеланиями «всего» я уже пожал. Наше исчезновение сладкая парочка даже не заметит.

— Ру-у-у-ус, — тянет жена, перехватывая мое лицо за щеку и наклоняя его к своему с очевидным намерением поцеловать. — А помнишь, как на Дне Рождения Тихоновых?

Не помню, но вслух ничего не говорю. Просто резко отвожу голову в сторону, не давав себя поцеловать, и снова смотрю.

Ковыряю свою ебучую сердечную рану так настырно и прилежно, что кажется, оттуда скоро хлынет гной моих дурных мыслей.

И когда кажется, что все — пытка кончилась и Морозов, наконец, отлепился от ее губ, скоморох-ведущий объявляет танец молодых.

Под какую-то сладенькую до оскомины мелодию, они выходят в центр.

Я прикрываю глаза, считаю до трех и заклинаю себя встать и уйти. Но когда отсчет заканчивается — открываю глаза и продолжаю смотреть, как под гипнозом.

Сергей кладет руку ей на спину — прямо на голую кожу, и уже от одного этого мои кишки как будто заливают битым стеклом. Но потом его пальцы скользят по ее позвоночнику и лопаткам.

Он гладит ее.

Ласкает.

Публично.

Законно.

В моей голове взрывается осколочная граната, перемешивая мозги в ни на что не годную кашу. Опускаю взгляд на собственные ладони, в которых вспыхивает фантомное воспоминание нашего с Солой секса в моей тачке. Я помню ее спину, помню, как она покрылась испариной, потому что в салоне было тесно и душно. Я бы счесал себе кожу щеткой по металлу, если бы это помогло забыть, но… нет, не поможет.

Сергей опускает голову к щеке Солы.

Ниже, как будто собирается у всех на глазах целовать ей шею.

Ту, на которой я точно оставил след от зубов. Мой она прятала, а его? Гордо выставит на обозрение?

Он сжимает ее сильнее, буквально вдавливает в себя.

Блядь, не трогай мое!

Ты ее нихуя не знаешь, придурок. Думаешь, что она вся такая — сладенькая милая тихая женушка? Это просто фантик, долбаный ты идиот!

А я знаю, как она кричит, когда скачет на моем члене. Как течет, как царапается.

Я знаю, какая она горячая и испорченная.

Настоящая.

И я знаю, что хочу забрать ее из этого глянцевого ада в наш — грязный, но настоящий, и пусть еще раз скажет, что любит мужа. Пусть только попробует.

Морозов делает разворот в танце, разворачивается спиной к нам.

Наши с Солой взгляды бьются поверх плеча ее мужа.

Глаза у нее почти черные от расширенных зрачков.

В них паника. И боль — потому что жена продолжает тереться об меня, как кошка.

И еще — темное желание, которое она так старательно прячет, но которое я чую, как псина, даже через весь зал.

Ей так же хочется поебаться со мной, как и мне — с ней.

Я прищуриваюсь. Сжимаю челюсти так сильно, что скрипит зубная эмаль.

Да, мстительница, я на грани. Ты, блядь, доигралась. Я сейчас встану, подойду и вырву тебя из его рук. И ебись оно все конем!

Сола резко останавливается, прижимает ладонь к горлу.

Что-то говорит Сергею и настойчиво, преодолевая его явное сопротивление, вырывается.

Музыка играет достаточно громко, но я все равно слышу обрывки ее сдавленного голоса — пиздит ему, что закружилась голова и ей нужно на минуту отойти в туалет.

Она почти сбегает из зала — в сторону выхода на террасу.

Сергей остается стоять, растерянно глядя ей вслед.

Я жду.

Раз. Два. Три.

Десять секунд, чтобы не выглядеть подозрительно, но это самое длинное время ожидания в моей жизни.

— Я курить, — бросаю Наде, не глядя на нее.

— Руслан… — она пытается удержать меня за рукав пиджака.

— Я. Сказал. Курить.

Встаю и иду за Солой.

Иду убивать. Или умирать. Похуй.

Я ее запах, блядь, как волк чую уже в коридоре — запах страха и возбуждения.

Ай, как жаль, что я уже почуял кровь и останавливаться точно не собираюсь.

Глава тринадцатая: Сола

Я просто сбегаю.

Не физически — для всех я просто иду быстрым шагом, стараясь сохранять осанку, потому что это идиотское платье требует идеальной спины и плеч, и я на виду у полусотни гостей. Но внутри я несусь во весь галоп, сбивая дыхание и спотыкаясь об собственные нервы.

Кожа на спине адски жжется, словно полили кипятком.

Там, где секунду назад лежала теплая, хозяйская ладонь Сергея, теперь — холод. А чуть выше, между лопатками, я чувствую то, что, наверное,