– Не знаю. За все. Я знаю, что со мной нелегко.

– Это уж точно, – отвечает мама. Она пристально смотрит на меня, ожидая чего-то. – В чем подвох? Ты извиняешься, потому что чего-то хочешь?

Я мотаю головой.

– Нет. Я просто хочу сказать: я знаю, что это, наверное, тяжело. Справляться с тем, с чем сталкиваешься ты. Я имею в виду – со взрослыми делами. Оплачивать счета. Пытаться найти работу. Все это…

Мама не может понять, искренен ли я. Но я искренен. Какая-то часть ее знает это. Она немного смягчается. Но совсем чуть-чуть.

Где-то глубоко внутри есть часть меня, похожая на маленького ребенка, которым я был раньше.

Эта часть хочет сломаться, плакать и умолять, сказать, что я сожалею обо всем. Взять на себя вину за все плохое. Ссоры. Деньги. Переезд. Потому что я просто хочу, чтобы мама обняла меня и сказала, что любит.

Но есть и другая часть меня, думаю, меня сегодняшнего, та, что постарше, которая отказывается это делать. Потому что я не жалею ни о чем. Потому что это не только моя вина, и я не скажу, что виноват, потому что это ложь. Я не буду брать на себя ответственность за то, чего не делал. За то, что она бьет меня. Или за то, что Сэм бьет меня. Или за то, что она ссорится с Сэмом. Я тут не виноват. Мне жаль, что такое случается, но я этого не делал. И я не буду говорить, что сожалею об этом. Но я сожалею обо всем остальном. Вот что я пытаюсь сказать.

– Я знаю, что у меня вспыльчивый характер, – медленно произношу я. Медленно, потому что пытаюсь обдумать свои слова, прежде чем произнести их. Хочется сказать: «Вспыльчивости я научился у тебя». Но я этого не делаю. Потому что это ничем не поможет.

– Прости, что накричал на тебя.

На этот раз я прикусываю губу, потому что хочу сказать: «Хотя ты всегда поднимаешь крик первой».

– Я хочу быть лучше. Я хочу помогать.

Мамины глаза сужаются, она пытается понять меня.

– Хорошо, самое время тебе извиниться, – произносит она неприятным тоном. Но затем смягчается еще немного. – Мне тоже жаль. Я знаю, жизнь нелегкая штука.

– Ты в этом не виновата, – рефлекторно отвечаю я.

Не уверен, что говорю это всерьез, но думаю, что мама хочет это услышать.

Возможно, это то, что ей нужно услышать.

И я прав, потому что у нее на глаза наворачиваются слезы, и она вот-вот расплачется.

– И правда, тяжело, – шмыгает мама. – Быть бедной в этой стране – все равно что голодать у шведского стола. Видишь горы еды, но не можешь взять ни крошки. Это просто недосягаемо. Как и все остальное. Работа. Дома. То, что видишь в рекламе по телевизору. Для таких людей, как мы, все это несбыточная мечта. Повсюду витрины магазинов. Продуктовые, торговые центры, стоянки для автомобилей.

Все это роскошь, и люди не понимают, как им повезло, если они могут себе это позволить. Мы это знаем, потому что у нас ничего этого быть не может. Как бы усердно мы ни работали, у нас никогда не будет таких денег, как у людей на самом верху. Мы работаем так же усердно, как и они. Иногда еще больше. Но мы никогда не заработаем столько денег, сколько они. Система прогнила. Это просто… просто несправедливо.

Обычно, когда я говорю, что что-то несправедливо, мама отвечает, что жизнь вообще несправедлива. Но я этого не произношу. Я просто киваю.

– Я хочу работать, – шепчет она. – И делаю это. Легко устроиться на работу, когда у тебя она есть. Но верно и обратное. Когда у тебя нет работы, никто не хочет тебя нанимать. Никто не хочет рисковать.

– Кто-нибудь да захочет, – отвечаю я.

– Кто?

– Не знаю. Кто-нибудь, – отвечаю я с улыбкой.

Мама улыбается в ответ. Она обнимает меня.

Я знаю, что это немного, но это только начало.

Суббота

В пятницу ни с того ни с сего Лиам спрашивает меня, не хочу ли я зайти к нему.

– Не виделись целую вечность. Хочешь потусоваться?

– Хорошо, – говорю я.

– Можем покататься на велосипедах. Как раньше.

– Я переехал. Теперь живу на другом конце города.

– Ой, – говорит он.

– Все нормально. Я буду.

– Круто. Увидимся завтра.

В субботу утром у меня уходит час на то, чтобы дойти пешком от Слейт-Роад до Глендейл-авеню. Когда я подхожу, Лиам бросает мяч на подъездной дорожке перед своим двухэтажным домом. Он мокрый насквозь.

– Чего ты так долго?

– Идти далеко.

– Ты шел пешком?

Я пожимаю плечами. Я не говорю, что мама отказалась подвезти меня, потому что бензин дорогой.

– Ты голоден? Давай поедим, прежде чем кататься.

Внутри его мама готовит блинчики, яйца, бекон и свежие фрукты.

Увидев меня, она подбегает и крепко обнимает.

– Рекс, целая вечность прошла! Как ты? О Господи, пожалуйста, прости за мой внешний вид, на кого я похожа?!

Ничего подобного. У нее идеальная прическа, на ней красный свитер, жемчужные серьги и жемчужное ожерелье в тон. Единственное, что в ней неаккуратно, – это тесто для блинов на руках и фартуке.

– Лиам сказал мне, что ты не играешь в футбол. Повезло тебе. С тех пор как он начал играть, у него ужасные отметки. Меня так и подмывает заставить его уйти из команды.

– Мам! Замолчи. Он мой друг, а не твой! – протягивает Лиам.

Его мама хихикает, затем делает вид, что поджимает губы. Она снова обнимает меня и шепчет:

– Я так рада тебя видеть. Приходи снова. Угощайся всем, что есть в доме.

Я накладываю себе на тарелку всего понемногу. Мама Лиама всегда готовит вкусно: блинчики получаются размером с серебряный доллар, яйца – всмятку, бекон – с хрустящей корочкой. Она даже нарезает фрукты: клубнику, дыню и ананас. Я доедаю все и беру добавку. Лиам игнорирует все блюда, которые приготовила мама, и вместо этого разогревает себе глазированные печенья.

После завтрака мы поднимаемся к нему в комнату за велосипедным замком. Дом огромен. У них три спальни, три ванные комнаты, кабинет, мансарда, гараж на две машины и небольшой бассейн на заднем дворе. Мне кажется, что здесь слишком много комнат для трех человек. Только вот бы и у меня было столько же!

У Лиама два велосипеда. Он одалживает мне один, чтобы мы могли покататься. Я еду за ним к Бирмингемскому озеру.

Мы прыгаем с камней в