этого довольно прикольное, например деревянная шкатулка, на которой вырезаны обнаженные женщины. Портативный черно-белый телевизор. Набор охотничьих ножей, несколько крутых звездочек для метания, как у ниндзя. В задней части магазина есть целая полка, заставленная коробками со всевозможными игрушками. Я роюсь в них, гадая, что там есть. Есть несколько по-настоящему классных фигурок, но у большинства из них не хватает руки или ноги. Интересно, кому принадлежали эти игрушки и как они сюда попали.

У меня внутри все переворачивается, и хочется плакать. Я не плачу. Но хочется. И я злюсь на себя за то, что такой слабак.

Сэм заикается сильнее обычного. Я притворяюсь, что не слушаю, хотя это и не так.

– С-с-сколько з-за все?

– Восемьдесят пять, – отвечает старик.

Я пытаюсь подсчитать в уме. Телевизор старый, но даже он сам по себе стоит в два раза дороже.

– В-в-восемьдесят пять? Д-да ладно, м-м-мужик. Р-Р-Рождество с-скоро. П-п-пусть будет с-сто двадцать д-два.

– Восемьдесят пять, – повторяет старик.

– К ч-черту в-все это, – срывается Сэм. Он хватает телевизор, собираясь уходить.

Владелец ломбарда говорит:

– Ломбард Рейнольдса закрылся в прошлом месяце. У меня единственная точка в городе.

Сэм колеблется, затем ставит телевизор на место.

– Д-д-давай с-с-сто десять.

– Я дам тебе девяносто пять, – говорит ломбардщик. – Последнее предложение.

Сэм держится за прилавок, костяшки его пальцев белые.

– Л-л-л-ладно.

Старик выписывает счет, отрывает желтую копию от бело-розовых. Дубликат он отдает Сэму. Старик отсчитывает девяносто пять долларов наличными из кассы, пересчитывает их, затем отдает Сэму через прорезь в пуленепробиваемом стекле.

Ломбард работает так: вы относите вещи и продаете их туда, но как бы на время. Ломбард дает вам немного денег. Немного, но это наличные, так что можно сразу потратить их на молоко, бензин или что-то еще. Затем у вас есть тридцать дней, чтобы выкупить свои вещи обратно. Если вы этого не сделаете, они переходят в собственность ломбарда. Тогда они могут быть проданы кому угодно за большие деньги. Так что, если по истечении тридцати дней у вас появятся деньги, придется выкупать вещи обратно по более высокой цене. Это не очень хорошая система, но, думаю, другой нет.

Когда мы возвращаемся в грузовик, Сэм молчит. Он смотрит в окно, лицо у него краснеет все больше и больше. Он выезжает с парковки намного быстрее, чем следовало бы, и мы чуть не врезаемся в машину. На следующем светофоре он ударяет кулаком по рулю снова, и снова, и снова. Ему все равно, что он сигналит, а люди пялятся на него.

Я съеживаюсь на сиденье, стараясь сделаться как можно меньше и надеясь, что Сэм забудет обо мне. Интересно, набросится ли он потом на меня, как мама, когда она останавливает машину без всякой причины и начинает меня бить.

Но Сэм останавливается сам. Он качает головой, закрывая глаза руками.

– П-п-прости. М-мне-жаль, что т-тебе п-пришлось н-на это с-смотреть. В-в-видеть э-это.

– Что видеть?

– К-как я унижаюсь. П-плачу. – Сэм шмыгает носом. – Я-я в-верну твой м-магнитофон. Д-даже если мне придется работать на м-много б-больше часов. Я т-так и с-сделаю. О-о-обещаю.

Он никогда раньше мне ничего не обещал. Это застает меня врасплох.

– Все нормально, – говорю я. – Это всего лишь магнитофон. Мне он все равно не нужен.

Мы сидим молча, пока не загорается зеленый свет. Затем едем домой.

Разлитое молоко

– Соковадное молоко? – спрашивает Форд.

– Что надо сказать? – спрашиваю я.

– Пазалуста!

– Правильно. Молодец.

Мой брат обожает шоколадное молоко. Я тоже. Особенно то, которое готовлю сам. Мама не покупает нам ни порошок, ни сироп, а бабушка покупает. Мама не добралась до него на День благодарения, когда все выкинула. Это потому, что я спрятал его за трубой. Сегодня я вылил остатки сиропа (ровно на одного) в стакан.

– Может, поделимся? – спрашиваю я. Мне многое не нравится в том, что у меня есть младший брат. Приходится убирать и постоянно присматривать за ним. Купать его. Кормить. Но это здорово, когда он хорошо себя ведет; это значит, что я хорошо справляюсь со своей работой. К тому же он может быть довольно забавным.

Я даю Форду сделать первый глоток шоколадного молока. Он делает маленькие глотки, делится по-братски. Когда он заканчивает, у него над губой молоко.

– Классные усы!

– Сы? – переспрашивает он.

Я пью так же, как и Форд, поэтому у меня тоже молочные усы. Я показываю на наши отражения в окне духовки. Мы смеемся.

Я возвращаю ему стакан. Он медленно пьет, но тут стакан выскальзывает у него из рук. Молоко расплескивается по всему полу. Форд смотрит на меня большими влажными глазами – испугался. Это был последний шоколадный сироп, и я вскипаю, но только на полсекунды, потому что вижу, что Форд вот-вот заплачет.

Я напоминаю себе, что он всего лишь ребенок. Он сделал это не нарочно.

– Все нормально, Форд. Все нормально, – говорю я. – Давай просто уберем все, прежде чем…

Мама выходит из-за угла и видит беспорядок. Она кричит так, словно кто-то из нас отрезал себе пальцы или что-то в этом роде.

– Все в порядке, мам. Я все уберу.

Мама хватает Форда и поднимает руку, чтобы дать ему пощечину. Я хватаю ее за руку.

– Прекрати! Это случайно!

– Молока больше нет! – визжит мама.

– Купим еще.

– Как? На какие деньги?! – кричит она, начинает рвать на себе волосы, визжать и стонать. Мама колотит кулаками по шкафчикам. А потом сползает по стене на кухонный пол, прямо в пролитое молоко. Когда она подносит руки к лицу, они все в молоке. Молоко стекает по ее рукам и капает на ноги, впитывается в шорты.

Мама просто сидит и всхлипывает. Долго.

И тогда я понимаю.

Она сломлена.

Я не знаю, родилась ли она такой, или что-то сломило ее после. Может быть, бедность. Но она нездорова. И она не может поправиться, пока ее жизнь такая.

Как бы я ни хотел, я не могу ненавидеть ее. Она моя мама. Моя единственная мама. Я подползаю к ней, залезаю в молоко и обнимаю ее. Теперь она стонет, как будто какой-то призрак пытается вырваться из нее, откуда-то глубоко изнутри. Этот звук заставляет каждую частичку меня чувствовать себя виноватым, так сильно виноватым.

Я должен перестать сопротивляться ей. Я должен попытаться помочь.

Знать бы только как.

Извинения

– Прости меня, – говорю я.

– За что? Что ты на этот раз натворил? – мама почти не разговаривала со мной несколько дней. Вместо того чтобы злиться из-за этого, я продолжаю напоминать себе: