хлеба, напевая себе под нос какую-то мелодию без слов.

— Милорд Варис?

— О, здравствуйте, молодой человек! — Он улыбнулся открыто, без своей обычной загадочности. — Хороший день, не правда ли? Птицы так красиво поют.

Я прислушался. Птицы молчали. Варис напевал в тишине.

— Вы меня помните?

Он прищурился, изучая моё лицо:

— Должен? Вы кажетесь знакомым. Как будто я должен что-то знать о вас. Что-то важное. О... — он замолчал, нахмурившись. — Какое странное слово пришло в голову. "Случайности". Что это означает?

— Не знаю.

— Да, наверное, неважно. — Он снова стал рассыпать крошки. — Я всю жизнь занимался... чем-то сложным. Много думал, строил планы, что-то плёл. Но теперь понимаю — птицы важнее. Они живые. Они едят. Они поют. Всё остальное — шум.

Варис — паук, который знал все секреты семи королевств, — стал добрым старичком, не помнящим зла. И выглядел счастливым.

Может, забвение и есть милость?

— Забвение... оп...тимально, — прошептал разваливающийся Голос. — Память... избыточ...на... стираем... всё... лишнее...

В богороще меня ждал Бран. Он почти полностью сросся с чардревом: корни оплели кресло, ноги и руки. Кора медленно наползала на его кожу. Интеграция была почти завершена.

— Ты пришёл попрощаться? — спросил он, не поднимая белых глаз.

— Попрощаться с чем?

— С собой. С нами. С тем, что мы натворили.

На коре дерева пульсировали узоры: фрагменты священных текстов, имена героев, клятвы рыцарей. Все они медленно стирались, превращаясь в гладкую поверхность.

— Видишь? — Бран кивнул на исчезающие письмена. — Даже деревья забывают, что они священны. Становятся просто... растениями. Параметрами в базе данных: высота, возраст, тип древесины.

— А разве это плохо?

— Ты ещё спрашиваешь? — Он грустно улыбнулся. — Значит, интеграция почти завершена. Скоро ты перестанешь задавать вопросы. Будешь просто... функционировать.

Листья зашептали обрывки слов:

"Эддард... долг... холод... защи..."

"Клятва... чер... ворон... ле..."

"Зима... близ... всегда... ни..."

— Стена тает, — продолжил Бран. — Братья Ночного Дозора забыли клятвы. Джон получил новую роль, но защищает мир, который не помнит, от чего нужна защита. — Он посмотрел на меня белыми глазами. — А ты создал героев без истории в мире без памяти.

— И что теперь?

— Теперь последний шаг. Система почти завершила оптимизацию. Остался только один лишний элемент.

— Какой?

— Тот, кто помнит, что когда-то было по-другому.

Я понял. И понимание пришло без ужаса, без боли. Факт. Следующий логический шаг.

— Ты, — сказал Бран тихо. — Мы. Последние носители избыточной информации. Последние, кто помнит время до оптимизации.

— Сти...раем... после...дний... узел... памя...ти, — прошептал Голос, и в его словах была не угроза, а... облегчение? — Осво...бождаем... мир... от... груза... прош...лого...

Я шёл по двору, наблюдая за идеальной жизнью идеального мира. Слуги работали синхронно, стражники маршировали в ритм, дети играли в геометрически правильные игры.

Мышь пробежала по мощёным камням. Обычная серая мышь, наглая и живая.

Птица сорвалась с ветки, пытаясь её поймать.

Яблоко упало с дерева прямо в пустое ведро у колодца.

Ведро накренилось и упало в колодец с глухим всплеском.

Я подошёл посмотреть.

И в этот момент понял.

Это не я толкаю домино. Это домино толкает меня.

И тогда дошло. Все эти месяцы, все эти годы я думал, что контролирую систему. Но система контролировала меня. Учила меня. Формировала. Готовила к этому моменту.

Верёвка от упавшего ведра обвилась вокруг моего сапога.

— Нет, — прошептал я, и в голосе прорвалось что-то человеческое, забытое. — Я... я Гарр... я человек... я был... кто-то...

Тугой рывок. Я полетел вниз.

Я падал в темноту, и в тёмной воде колодца мелькнуло отражение, моё собственное лицо, идущее мне навстречу из глубины. Или это было лицо того, кем я был до первого начос? Отражение протянуло руку, словно хотело поймать... или оттолкнуть меня обратно.

Последнее, что я увидел перед ударом: мышь на краю колодца, смотрящая чёрными бусинами глаз.

"Мышь... Птица... Яблоко... Ведро... Верёвка..."

Удар. Темнота.

Тишина.

Тесно. Темно. Не могу пошевелиться.

Где-то наверху глухие удары лопат. Сухой шорох земли. Скрип досок, когда очередной ком ударяет по крышке над головой.

Гроб.

Тело дёрнулось раньше мысли. Я попытался крикнуть, но земля осыпалась в рот, забивая горло. Каждое дыхание резало, как песок на зубах. Пыль в ноздрях, в ушах, в глазах.

Тьма давила со всех сторон, плотная и липкая, как глина.

Удары лопат звучали всё глуше, всё дальше. Меня хоронили заживо.

"Неужели так закончится?"

Я хотел кричать и выдыхал пыль.

И вдруг... тишина.

— Чёрт, стойте! — голос сверху, далёкий, но живой. — Там кто-то кричал!

— Ты уверен?

— Да, блядь! Точно слышал! Помогите!

Звук лопат, но уже другой: они не засыпали, а раскапывали. Скрежет по дереву. Треск досок.

— Живой! Он живой!

Крышка гроба подалась. Щель света ударила в глаза, как лезвие. Я зажмурился, хрипло втягивая воздух.

Я открыл рот. Пыль срывалась с губ. Хрип. Только хрип.

— Га... Гарр... Г...

Голос замер. Имя рассыпалось в горле, как сухие листья.

И тогда я увидел её.

Мышь сидела на краю раскопанного гроба. Та самая. Серая, наглая и живая. Смотрела на меня чёрными бусинами глаз.

Я закашлялся, зажмурился, и в голове стучала одна мысль:

"Мышь... Яблоко... Верёвка... Вот и всё."

— Эй, ты в порядке? — спрашивал кто-то сверху. — Можешь встать?

Встать?

Я попытался пошевелиться. Руки слушались. Ноги... тоже. Болело всё тело, но я был цел. Живой.

— Где... где я?

— На кладбище Чёрной Скалы. Мы тебя хоронили, а ты вдруг закричал. — Голос был озадаченный, напуганный. — Кто ты такой? Что с тобой случилось?

Я сел в гробу, отряхиваясь от земли. Над головой тянулись руки: рабочие в грязных робах, могильщики. Обычные люди. Живые люди с эмоциями в глазах.

— Я... не помню.

— Как не помнишь? Ты же только что...

Один из могильщиков нахмурился:

— Подожди. А кто его вообще заказал? У меня в записях никого на сегодня не было.

— Да? А я думал, ты записал...

— Нет, я точно не записывал. Откуда взялся гроб?

Они переглянулись. В их взглядах было недоумение, растерянность. Но главное, они чувствовали. Удивлялись. Боялись. Сомневались.

Мышь спрыгнула с края гроба и побежала прочь, виляя хвостом.

— Мышь... Яблоко... Верёвка... — прошептал я, выбираясь из гроба. — Всё такое простое. И всё же всё такое сложное.