слушателей. — С этой секунды в клинике нет ваших неторопливых кубинских традиций. Есть только мои протоколы. Стерильность, скорость и стопроцентное подчинение. Кто не согласен — дверь за моей спиной открыта круглосуточно. А теперь — бегом марш на обход!

Толпа в белых халатах бросилась врассыпную, спеша по своим отделениям. Змий остался стоять посреди пустеющего мраморного холла, довольно поправляя манжеты сорочки. Реорганизация началась блестяще.

Третий этаж Национальной клиники встретил нового начальника запахом застарелой карболки и гулким эхом пустых коридоров.

Ал толкнул створку своей новой операционной. Внутри было чисто, Консуэла уже успела вышколить уборщиц, но техническое оснащение вызывало лишь глухую тоску. Хирург брезгливо провел пальцем по массивному штативу тяжелой хирургической лампы, помнящей, вероятно, еще дореволюционные времена. Рядом сиротливо жался допотопный наркозный аппарат, больше похожий на самогонный аппарат из бедного квартала.

— Это музей медицинской истории, Консуэла, а не операционная, — ровно произнес Змий, поворачиваясь к своей новой старшей сестре. — Если я начну резать здесь, смертность превысит все мыслимые пределы.

— Лучшего оборудования у нас нет, доктор, — сухо констатировала женщина, сложив руки на груди. — Все импортные поставки идут на второй этаж. Там оперирует сам главврач и его свита. У них новые немецкие автоклавы, отличные дефибрилляторы и швейцарская оптика.

На губах Ала заиграла та самая обаятельная, но абсолютно безжалостная полуулыбка. В его фиалковых глазах вспыхнул азарт опытного игрока, которому только что сдали козырную карту.

— Значит, мы идем в гости. Возьми двух самых крепких санитаров и грузовую тележку.

Спустя десять минут небольшая, но крайне решительная процессия во главе с русским врачом бесцеремонно вторглась на территорию элитного второго этажа. Контраст был разительным. Здесь пахло дорогим кофе, полы сверкали свежей мастикой, а сквозь стеклянные двери виднелись хромированные бока новейшей западной аппаратуры.

Главврач, все еще красный после утреннего разноса, как раз распекал какую-то молоденькую сестру у стойки регистратуры. Увидев Ала в сопровождении хмурой Консуэлы и двух дюжих санитаров, чиновник поперхнулся словами.

Змий не стал тратить время на приветствия. Он вальяжно прошел мимо начальства прямиком в открытую дверь главной операционной и по-хозяйски окинул взглядом сверкающее великолепие.

— Вот эта потолочная бестеневая лампа. Снимайте, — небрежно бросил он санитарам, указывая на новейший многоламповый купол. — И вон тот аппарат искусственной вентиляции легких. Тоже грузите. Осторожно с трубками, они стоят как половина этого здания.

— Сеньор Змиенко! — взвизгнул главврач, врываясь следом. Его усы смешно топорщились от праведного гнева. — Что вы себе позволяете⁈ Это частное оборудование! Оно закуплено по специальной квоте партии для особо важных пациентов! Вы не имеете права ничего отсюда выносить!

Ал медленно повернулся. Никакой агрессии, только колоссальная уверенность мужчины, который привык брать то, что ему нужно. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги, щедро украшенный правительственными печатями.

— Особо важные пациенты, доктор, теперь лежат на третьем этаже. И оперирую их я, — баритон хирурга звучал мягко, но от этого бархатного тона по спине кубинца пробежал неприятный холодок. Змий развернул бумагу и ткнул ею прямо в грудь чиновника. — Подпись министра. Черным по белому. Любое содействие, любые ресурсы, абсолютный приоритет.

Главврач судорожно пробежался глазами по строчкам, и его лицо приобрело цвет несвежего пепла.

— Но… но как же мы? — жалко пробормотал он, глядя, как санитары под чутким руководством Консуэлы уже откручивают крепления дорогущей лампы. — У меня завтра плановое шунтирование у заместителя министра торговли…

— Сделаете при свете настольной лампы. Или перенесете операцию на месяц. Мне плевать, — Ал усмехнулся, похлопав потерявшего дар речи начальника по плечу.

Мимо них по коридору спешила стайка кубинских медсестер. Хирург непринужденно переключил внимание, поймав взгляд самой симпатичной из них. Он одарил ее такой открытой, по-мужски уверенной улыбкой, что девушка мгновенно забыла, куда шла, и густо покраснела, ответив робким смешком. Ал знал цену своему обаянию — оно обезоруживало женщин и доводило до белого каления конкурентов-мужчин.

— А еще, — Змий вновь повернулся к главврачу, и его голос потерял всякую теплоту, лязгнув суровой сталью, — мне нужен этот новенький дефибриллятор. И запас лучшего шелка для швов. Если вы попытаетесь утаить от меня хотя бы ампулу качественного наркоза, я не стану писать жалобы. Я просто попрошу отца заглянуть к вам на чашечку кофе. Уверен, Исай найдет способ объяснить вам правила хорошего тона.

При упоминании теневого владыки Гаваны тучный врач окончательно сдулся, вжав голову в плечи. Он молча, с выражением абсолютной скорби на лице, наблюдал, как наглый русский хирург методично, по всем правилам военного мародерства обчищает гордость всей клиники.

Консуэла подошла к Алу, смахнув пыль с блестящего корпуса захваченного наркозного аппарата. На губах суровой женщины играла редкая, мстительная полуулыбка.

— Что-то еще, доктор Змиенко?

— Захватите вон те хирургические наборы из золингеновской стали, — вальяжно скомандовал Ал, направляясь к выходу. — Нам предстоит много работы, Консуэла. И я не собираюсь делать ее тупыми инструментами.

Глава 11

Третий этаж зазвучал совершенно иначе. Вместо ленивого кубинского расслабона здесь теперь царил ритм армейского плаца, смешанный с атмосферой элитного закрытого клуба, где главным призом было мимолетное одобрение одного-единственного мужчины.

В просторной предоперационной, сияющей украденными бестеневыми лампами, выстроились шесть лучших медсестер, лично отобранных Алом. Девушки тяжело дышали. Накрахмаленные шапочки сбились, на смуглых лбах блестела испарина от невыносимой жары и сумасшедшего темпа, который задал этот столичный дьявол.

Ал стоял перед ними со скрещенными на груди руками. Белоснежная рубашка, расстегнутый ворот, внимательный, пронизывающий насквозь взгляд фиалковых глаз. Он не повышал голоса, но каждое его слово впечатывалось в память намертво.

— Инструмент должен ложиться в мою руку так, чтобы я чувствовал его вес, но не отрывал взгляд от раны. Щелчок в ладонь. Четко. Жестко. Еще раз, Мария. Подай мне кровоостанавливающий зажим Кохера.

Молоденькая, невероятно красивая кубинка с пухлыми губами дрожащей рукой выхватила инструмент со стерильного лотка и неуверенно протянула хирургу.

Ал даже не шелохнулся. Он лишь мягко, обезоруживающе улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, отчего девушка мгновенно залилась краской до самых ушей.

— Мария, милая, — его бархатный баритон обволакивал, как дорогой шелк, скрывая под собой абсолютную профессиональную безжалостность. — Ты передаешь мне зажим так, словно это бокал с мартини на первом свидании. А это кусок хирургической стали, от которого зависит чья-то жизнь. Вложи его мне в руку так, чтобы остался синяк. Повторим. Скальпель!

Девушка