буквально вывалился министр. Грузный, властный политик, перед которым трепетала половина острова, сейчас выглядел как потерянный, раздавленный счастьем старик. По его изрытым морщинами щекам текли слезы, дорогой шелковый галстук сбился набок.

Он бросился к хирургу, судорожно хватая его за руки своими потными, дрожащими ладонями.

— Ал… сеньор Змиенко! Моя девочка… она дышит! Я видел, как забилось ее сердце! — голос чиновника срывался на отчаянный, счастливый хрип. — Вы сотворили чудо! Просите что хотите! Любые деньги, любые привилегии! Я ваш должник до конца своих дней!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Никакого пафоса, только обаятельная, уверенная снисходительность человека, знающего себе цену. Его мужская харизма и колоссальный жизненный опыт работали безупречно — он умел держать нужную дистанцию даже в моменты чужого триумфа, легко управляя эмоциями окружающих.

— Чудеса оставим церкви, господин министр. Это просто чистая анатомия и немного наглости, — хирург чуть заметно улыбнулся своей фирменной полуулыбкой. — Ваша дочь оказалась настоящим бойцом. Поберегите деньги для ее приданого. А что касается долгов… уверен, мой отец найдет способ конвертировать вашу благодарность во что-то крайне полезное для наших стран.

Он перевел взгляд поверх плеча министра. В дверях смотровой стоял Исай. Белоснежный костюм, неизменная гаванская сигара в зубах и холодный, одобрительный блеск в глазах. Теневой владыка получил свой главный козырь. Партия была разыграна идеально, и теперь весь этот тропический регион лежал у его ног.

Змий коротко кивнул отцу, затем повернулся к остолбеневшим кубинским врачам.

— Консуэла останется старшей сестрой в реанимации. Если я узнаю, что кто-то из вас изменил мои назначения хотя бы на миллиграмм… — фиалковые глаза Ала сузились, источая тихую, но абсолютно неиллюзорную угрозу, — вы пожалеете, что не родились пациентами.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел по длинному коридору прочь от суеты. Ему был жизненно необходим крепчайший черный кофе, душ и, возможно, еще пара часов в той самой тесной комнатке с распахнутым окном и горячей мулаткой, чтобы окончательно выгнать из крови холод чужой смерти.

Кабинет главврача Национальной клиники был пропитан запахом старой кожи, дешевой хлорки и тяжелым ароматом номенклатурной власти. Массивный дубовый стол, портреты вождей революции на стенах и плотные портьеры, наглухо закрывающие окна от тропического зноя.

Исай вошел первым, по-хозяйски распахнув дверь. Главврач, семенивший следом, попытался было прошмыгнуть в собственную вотчину, но столкнулся с немигающим, тяжелым взглядом русского теневого дипломата.

— Погуляйте, доктор. Выпейте валерьянки, — ровно, но с таким металлом в голосе бросил Исай, что у кубинца подкосились ноги. — И проследите, чтобы нам никто не мешал. Вообще никто.

Дверь захлопнулась прямо перед носом опешившего начальника больницы. Замок сухо щелкнул.

Министр тяжело осел в гостевое кресло, обхватив голову руками. Его массивные плечи все еще судорожно подрагивали. Человек, одним росчерком пера решавший судьбы целых экономических отраслей Острова Свободы, сейчас был абсолютно разобран на части. Слезы облегчения капали на его дорогой шелковый галстук, безвозвратно портя тонкую ткань.

Исай не спешил. Он неспешно подошел к глобусу в углу, откинул верхнюю полусферу, обнажив скрытый мини-бар, и достал пузатую бутылку лучшего выдержанного рома. Звон тяжелого хрусталя в абсолютной тишине кабинета прозвучал как удар гонга, возвещающего начало больших торгов.

— Выпейте, Хуан, — Исай поставил перед чиновником наполненный на два пальца бокал, а сам вальяжно оперся о край стола, с наслаждением раскуривая свежую сигару. — Ваша девочка в надежных руках. Мой сын не делает ошибок.

— Исай… друг мой… — министр поднял покрасневшие, мокрые глаза, дрожащей рукой принимая бокал. Ром расплескался, обжигая пальцы. — То, что он сделал… то, что сделали вы… Я никогда этого не забуду. Вы вернули мне смысл жизни. Моя Инесия… Просите что угодно! Я открою для вас любые двери в правительстве. Любые квоты!

Дипломат выпустил к высокому потолку густое облако сизого дыма. Его лицо, высеченное из камня и сурового опыта, оставалось абсолютно бесстрастным, но в глазах зажегся расчетливый, ледяной огонь. Паук почувствовал, как добыча сама радостно запутывается в паутине.

— Эмоции — прекрасная вещь для семейного ужина, Хуан. Но мы с вами государственные люди, — голос Исая звучал обволакивающе мягко, но в каждом слове безошибочно угадывалась стальная удавка. — Я рад, что Инесия будет танцевать. Но чудеса, как вы понимаете, стоят дорого. И дело тут не в деньгах. Деньги — это просто резаная бумага. Мне нужен кислород для моих дел.

Министр непонимающе заморгал, залпом опрокинув в себя ром. Алкоголь немного привел его в чувство, заставив выпрямиться в кресле.

— О чем вы говорите? Я слушаю вас. Предельно внимательно.

Исай обошел стол и сел прямо напротив чиновника, опираясь локтями на зеленое сукно.

— Во-первых, таможня, — сухо и по-деловому начал русский. — Мои торговые суда, которые приходят в южные порты. Начиная с завтрашнего дня, береговая охрана забывает об их существовании. Никаких досмотров, никаких санитарных кордонов, никаких лишних вопросов о том, что именно лежит в трюмах. Подчиненные Сесара в доках будут работать исключительно со мной, и полиция не сунет нос в их дела.

Министр судорожно сглотнул. Это был прямой контроль над половиной теневого импорта всего побережья. Политическое самоубийство, если информация всплывет наружу.

— Исай, но это… это бесконтрольный транзит. Если об этом узнают наверху…

— Наверху узнают только о том, что ваши показатели по экспорту сахара внезапно выросли на двадцать процентов, — жестко перебил его Исай, стряхивая пепел в мраморную пепельницу. — Потому что, во-вторых, вы отдаете мне тендер на логистику сельхозпродукции в Восточную Европу. Все контракты пойдут через мои фирмы-прокладки. И я сам буду решать, какую долю от этой прибыли получит бюджет вашей прекрасной республики.

Хозяин кабинета замолчал, покрываясь холодной испариной. Он смотрел в непроницаемые глаза человека в белоснежном костюме и понимал, что прямо сейчас продает огромный кусок суверенитета своей страны за жизнь единственной дочери. И самое страшное — он был абсолютно согласен на эту цену.

— И последнее, Хуан, — Исай добил его финальным аргументом, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Это крыло Национальной клиники теперь находится под моей полной юрисдикцией. Официально вы проведете это как секретную международную исследовательскую программу. Ал останется здесь и будет работать так, как посчитает нужным, и никто из ваших партийных функционеров не смеет диктовать ему условия или лезть в его операционные.

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Слышно было лишь тяжелое, сбитое дыхание чиновника и ровное гудение старого вентилятора.

Министр посмотрел на свои дрожащие руки.