Когда я выговорился, то уже стоял рядом с Сунь Укуном, а шедшая впереди девушка вдруг соизволила обернуться:

— Кто вы и по какому праву преследуете меня?

— Простите. Мы никого не преследуем и попали сюда случайно. А можно спросить, где мы?

— Сначала я должна знать, с кем разговариваю. — В нежном голосе не звучало и ноты страха, а вот ее уверенностью в себе можно было забивать гвозди.

— А-а, да, конечно, — еще раз поклонился я. — Мое имя Ли-сицинь, это мой друг Сунь Укун, мы идем в…

— Не может быть! Танский монах и прекрасный царь обезьян сами заглянули ко мне в гости? Жаль, мужа нет дома, вот он бы обрадовался!

— Заранее прошу прощения за голимую театральную пантомиму, я ни разу не профессиональный актер, но ваш муж… он, случайно, не из этих? — Мне пришлось, раздувая ноздри, еще и изобразить рога на голове.

— Да-да, — совершенно не обиделась девушка. — Это он, демон-бык У Мован, а я его жена, и меня зовут..

— Яшмовое личико, — переглянулись мы с Укуном.

Получается, таки пришли по адресу.

Значит, можно действовать, вот только непонятно как. Общеизвестно и многократно озвучено, что лисы умны, хитры и коварны. А эта еще и обращается с нами по-человечески, не наезжает, не угрожает, не грубит.

Я сразу цыкнул на одну лишь попытку Мудреца, равного Небу, достать из-за пазухи золотой посох. Обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы они обращались с тобой. Вроде бы ничего сложного, но мы почему-то вечно трактуем эти слова то вкривь, то вкось, то наперекосяк.

— Вы куда-то шли. — Мне показалось правильным проявить хотя бы банальную вежливость. — Возможно, нам стоит вас проводить? А то мало ли…

Яшмовое личико лишь улыбнулась в ответ, демонстрируя острые белые зубки. Явно же, что в этом нарисованном мире единственной опасностью была она сама. И все-таки каждому нужна компания. Подумав, девушка кивнула:

— Я иду на могилу своей матери, Тысячелетней лисы. Хочу помолиться. Быть может, и ты, монах, знаешь какую-нибудь подходящую сутру?

— Это будет такая честь для нас, — тут же подорвался царь обезьян, делая сальто назад. — Учитель — мастак читать священные тексты! Правда, он почему-то называет их стихами.

— Всегда мечтала послушать поучительные речи святых людей. Мой муж считает, что от этого их мясо становится нежнее, а сырое сердце приобретает чудесные свойства, если его правильно замариновать. Тогда почитай мне, Ли-сицинь, так мы скоротаем время в пути с большей пользой, чем за пустыми разговорами…

Я на минуту задумался, прокашлялся и размеренно начал вслух:

«Мама! глянь-ка из окошка —

Знать, вчера недаром кошка

Умывала нос:

Грязи нет, весь двор одело,

Посветлело, побелело —

Видно, есть мороз.

Не колючий, светло-синий

По ветвям развешан иней —

Погляди хоть ты!

Словно кто-то тороватый

Свежей, белой, пухлой ватой

Все убрал кусты.

Уж теперь не будет спору:

За салазки, да и в гору

Весело бежать!

Правда, мама? Не откажешь,

А сама, наверно, скажешь:

„Ну, скорей гулять!“»

Царица Яшмовое личико вдруг остановилась, побледнела, дважды шмыгнула носиком и, сев прямо в траву, заревела в три ручья:

— Мама, мамуля, мамочка-а! Как же мне тебя не хватает…

Мудрец, равный Небу, вытаращился на меня как на злодея, но что я могу поделать, если Афанасий Фет часто оказывает такое влияние на романтичные женские души.

— Учитель, мы должны были отвлечь ее от мыслей о возрождении матери! А ты что наделал?!

— Слезы — это уже хорошо! А где я тебе возьму стихи о плохой матери в русской классике? У нас, знаешь ли, тоже принято уважать родителей.

— Тогда позволь мне…

— Убери свой Цзиньгубан и думать о нем не смей! Мы же обещали Мовану не обижать его супругу, а ты ей хочешь по затылку врезать?!

— Я только чуточку и очень осторожно! Она и не заметит, как потеряет сознание на пару часов…

— А если уйдет в кому на пару лет?

— Что-нибудь соврем!

В общем, препирались мы сценическим шепотом ровно столько, сколько девушка рыдала. Думаю, минут двадцать, никак не меньше. Потом она встала, вытерла слезки рукавом, отсморкалась в платок и чуть севшим голоском признала:

— У тебя очень мощные сутры, монах! Прими мои уважение и поклон. Прошу тебя, прочти что-то и на могиле моей матери.

— О чем именно? — осторожно уточнили мы с Укуном.

Царица не ответила, но густо покраснела и быстрым шагом по тропинке ринулась вперед. Пока мы догоняли ее, прекрасный царь обезьян возмущенно фыркал, всеми доступными жестами изображая, что если сейчас мы не применим силу, то потом будет поздно.

Я только хмурил брови и показывал ему средний палец, напоминая таким образом о двух вещах. Во-первых, об обещании, данном ее супругу! С демоном-быком мы и без того не самые задушевные приятели, чтоб продолжать портить хоть какие-то рабочие отношения. Во-вторых, если девушка еще способна краснеть и плакать, ее душа не потеряна.

Даже если она дочь такой матери и жена такого мужа…

Витая тропинка вывела нас на круглую вытоптанную полянку в сосновой рощице. В центре был выложенный черной галькой квадрат, что делало это место похожим на парковую инсталляцию. То есть при взгляде сверху полянка выглядела бы медной китайской монетой. Забавно даже.

Вот только в центре этого квадрата высилась аккуратная стела из красного гранита, наверное, метра в полтора высотой. Может, я ошибаюсь, с линейкой не стоял, да и неважно!

Подступив к кругу, царица Яшмовое личико склонила голову:

— О Праматерь всех лис, великая Хули-цзин, пусть Небеса даруют тебе самое высокое перерождение! Услышь меня и одари своей милостью…

— Ну все, — попытался оттолкнуть меня Сунь Укун, яростно шепча, — она же сейчас начнет молиться, ее мамаша воскреснет, и весь Китай полетит в Диюй!

— Мы дали слово! И потом, надо дождаться наших.

— Ты слышал звук рога? И я не слышал, и никто не слышал! А значит, Чжу Бацзе и Ша Сэн еще не побили бесов и не освободили детей!

— Они справятся, — уперся я. — И потом..

— Потом будет поздно! Я ей сейчас врежу…

— А я тебе «Мцыри» почитаю!

Ну, в общем, мы сцепились, как два оленя рогами, и покатились по траве, врезавшись в опустившуюся на колени девушку.

— Вы чего?

— Мы это…

— А-а, добрый монах и его ученик вспомнили о своем обещании помочь мне молитвой, —