в порыве подросткового бунта, перекрасила в ярости ярко-розовой краской, купленной на сэкономленные карманные деньги. Вот клумба Мелиссы, тщательно укрытая на зиму лапником, где даже из-под укрытия проглядывали упрямые, пожухлые стебли рудбекий, цепляющиеся за последние воспоминания о лете.

Аррион заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно их собственное неровное дыхание. Они несколько секунд просто сидели, глядя на фасад дома, на тёплый свет, льющийся из окон. Из трубы поднимался ровный, жирный дымок — Мелисса топила камин, как всегда это делала в холодные осенние вечера. Воздух у порога был насыщен сладковатым запахом горящих вишнёвых поленьев и невероятно соблазнительным ароматом свежеиспеченного яблочного пирога с корицей.

— Готова? — тихо, почти шёпотом, спросил Аррион, не глядя на дочь, уставившись на светящиеся окна, за которыми теплилась их общая, хрупкая ложь.

— Нет, — так же тихо, на выдохе, ответила Вайрис, — Но другого выхода нет. Пошли.

Они вышли из машины, и хруст гравия под ногами прозвучал невыносимо громко в вечерней тишине. Дверь, как всегда, была не заперта — в их глуши это было безопасно.

— Я ту-ут! — раздался из гостиной голос Мелиссы, тёплый, певучий, полный настоящего, ничего не подозревающего счастья. — Как раз вовремя, пирог только из печи, остывает!

Они вошли в дом. Волна тепла и уюта обрушилась на них, обволакивая, как самое мягкое в мире одеяло. Пахло яблоками и корицей — запах её детства, запах безопасности. В гостиной, у пылающего камина, в большом, уютном кресле сидела Мелисса. На её коленях лежал комок тёплой, горчичного цвета шерсти, а в руках поблёскивали спицы. Она отложила вязание в сторону, улыбнулась им, и её милое, доброе лицо, с лучистыми морщинками у глаз, озарилось таким тёплым светом, что у Вайрис ёкнуло сердце от предстоящего предательства.

— Ну как дела? — спросила Мелисса, поднимаясь, чтобы обнять Вайрис. — Как ваш срочный пациент? Ничего страшного?

Вайрис позволила себя обнять, вжавшись лицом в мягкий домашний кардиган матери, вдохнув до боли знакомый, успокаивающий запах её духов — лаванды и ванили, смешавшийся с запахом шерсти и пирога.

— Всё… всё под контролем, мам, — выдохнула она, делая шаг назад и пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. — Сложный случай, но стабилизировали.

Мелисса посмотрела на них обоих повнимательнее, и её улыбка немного потускнела. Материнская интуиция — самая точная в мире диагностическая система, и она улавливала малейшие фальшивые ноты.

— Что-то случилось? — спросила она, её взгляд перебегал с лица дочери на лицо мужа, выискивая зацепки. — Вы оба выглядите… не знаю даже. Уставшими что ли.

— Всё нормально, Мелисса, просто выдался тяжелый день, — Аррион кашлянул, отводя взгляд к камину, будто его страшно заинтересовало пламя. — Но сначала дай нам хоть глоток чаю, с твоим знаменитым пирогом, сил восстановить.

— Ну конечно, идите на кухню, садитесь, — засуетилась Мелисса, всё ещё настороженно поглядывая на них, но уже переключаясь в режим заботы. — Чайник только закипел.

Они прошли на кухню, где пахло ещё сильнее и вкуснее. На столе, под льняной салфеткой, уже стоял остывающий пирог. Мелисса заварила свежий чай с травами — мята, мелисса, немного чабреца — и разлила его по большим фарфоровым кружкам с синими цветочками. Они уселись за старый деревянный стол, за которым обедали много лет.

— Ну так что за пациент такой экстренный? — не унималась Мелисса, отламывая себе кусочек пирога. — Опять гномы с шахтными обвалами? Или феи с переломом крыльев?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответила Вайрис, делая вид, что очень увлечена своим куском пирога. Он таял во рту, но вкус почти не чувствовался — её нёбо онемело от лжи. — Редкая… эндемичная инфекция. Пришлось повозиться.

— Ой, не люблю я эти ваши редкие болезни, — поморщилась Мелисса. — Всё-таки обычные люди куда проще. Сломал ногу — гипс, простудился — чай с мёдом. А у вас там… — она махнула рукой, выражая своё вечное лёгкое неодобрение ко всему магическому, что окружало её семью.

Чтобы сменить тему, Вайрис поспешила спросить:

— Мам, а как твои розы? Укрыла уже окончательно? По прогнозу, говорят, на следующей неделе ночные заморозки будут.

— Ой, да уж конечно укрыла! — лицо Мелиссы просияло при вопросе о её любимицах. — Вчера весь день в саду пропахала. И «Леди Эмма Хэмилтон», и «Грэхам Томас» — все в домике. Утеплила как следует, моих красавиц жалко. Весной буйствовать будут, вот увидишь!

Она всегда говорила о розах, как о живых существах, и Вайрис ловила себя на мысли, что, возможно, никогда не увидит их весеннего цветения.

— А что вяжешь? — кивнула Вайрис на комочек шерсти, оставшийся в кресле.

— Носки, — оживилась Мелисса. — Тёплые, зимние. Из той самой шерсти, что мы в прошлом месяце у фермера покупали, помнишь? Уж очень она мягкая, прямо облачко. Как раз тебе закончила сегодня, сидела, торопилась. — Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на дочь. — Дорогая, у тебя точно всё в порядке?

— Всё нормально, Мелисса, — Аррион кашлянул, отводя взгляд. — Просто… у Вайрис срочная командировка. Внеплановая.

Вайрис почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заранее продумала легенду, но сейчас все слова казались фальшивыми и ненужными.

— Да, мам… это… — она сделала глоток чаю, чтобы выиграть секунду. — Международный медицинский конгресс. Очень важный. В Швейцарии. Внезапно освободилось место, и… меня пригласили. Как перспективного специалиста.

Она говорила быстро, слишком быстро, избегая смотреть матери в глаза, уставившись на синие цветочки на своей кружке.

— В Швейцарию? — удивление в голосе Мелиссы сменилось настороженностью. — Но это же на другом конце света! И так внезапно? И надолго? А клиника?

Пока дочь говорила, Аррион тихо добавил, обращаясь к жене, и его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя Вайрис видела, как напряжены его пальцы, сжимающие ручку кружки:

— Я останусь в клинике. Помогу Элис со всеми делами. Завтра утром поеду, буду вести приёмы. Не переживай, справимся. А Вайрис должна использовать этот шанс. Это очень почётно для неё.

Мелисса смотрела то на него, то на дочь. В её глазах читалась явная неуверенность, внутренняя борьба. Она чувствовала, что ей что-то недоговаривают, что-то скрывают за этой ширмой из конгрессов и карьеры. Но она также видела то самое странное напряжение на их лицах, ту самую «похоронную» скорбь в глазах мужа, которую она заметила с порога. И она, всегда боявшаяся слишком сильно