— Ничего — запомни это, Марина! — ничего в мире, во всех мирах, не происходит просто так. И я не протягиваю руку помощи тем, кто не достоин её.

— Кто ты такой? Ты бог?

Он усмехнулся, повёл подбородком, словно подыскивая слова, потом ответил:

— Можешь называть меня демиургом. А боги — мои подчинённые. Но не в этом суть, Марина. Понимаешь… Всё гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— Всё, что было со мной… Это было по-настоящему? Или просто сон?

— Разумеется, по-настоящему! За кого ты меня принимаешь — за халтурщика?

— Но как они там с Зарой… без меня…

Я зажмурилась от подступивших к глазам слёз, подумав о Любаше. Моя маленькая девочка, как и Таша, она ускользнула от меня, я выпустила её, не смогла сохранить, удержать… Но ведь я старалась, я так старалась! Я хотела быть ей хорошей матерью, ведь хорошей матерью Таше стать не смогла…

— Ты думаешь не о том.

— О чём же мне думать? — всхлипнула. — Я же сказала, что хочу остаться! Они стали моей жизнью, а ты меня вырвал оттуда. Снова!

— Снова? Ты не права. В первый раз ты сама захотела вырвать себя из жизни. Не помнишь?

'— Что ты ищешь?

— Забвение. Смерть. Избавление от боли.

— Твоя дочь?

— Да. Она умерла, и я не могу жить без неё.'

— Я помню! Помню! Я всё вспомнила! Но я хотела избавиться от всего этого, а ты меня бросил в незнакомый мир, к оборотням, которые меня чуть не съели!

Эло покачал головой и встал. Поджал губы, сказал недовольно:

— Вот так делай вам, людям, добро, а вы потом ругаетесь на меня. Нельзя так.

— Отправь меня обратно! — взмолилась я. — Пожалуйста!

— Душа моя, ты сама-то знаешь, чего хочешь? — фыркнул Эло. Я наморщила лоб. Знаю! Я хочу снова обнять мою Любашу. Так ему и сказала — зло, жёстко, а потом добавила:

— Это слишком жестоко, понимаешь? Ведь здесь у меня никого не осталось!

— Как знать, — загадочно ответил он и вышел, не оборачиваясь.

Боги… Демиурги! Сволочи просто.

Слёзы катились из глаз, но я не вытирала их. Слишком давила слабость, слишком мне было горько, слишком свежи были воспоминания о Любаше и Аллене. Вскоре пришла медсестра и привела настоящего врача, мне начали делать тесты, чтобы проверить рефлексы, задавали вопросы обо мне, чтобы проверить память и вменяемость. Потом принесли обед, который я не стала есть. Потом помогли одеться в пижаму.

Из женщины в коме я превратилась в выздоравливающую. Врач сказал даже, что такими темпами через недельку выпишет меня.

А зачем?

Что мне делать в этом мире? Вернуться в свою квартиру, лечь на кровать и умирать? Уже не только по Таше, но и по Любаше? Оплакивать свой разрушенный брак и разлуку с Алленом?

Есть ли у меня выбор?

Вряд ли, если я ещё раз брошусь под машину, Эло забросит меня обратно к оборотням…

Надо собраться, надо найти в себе силы и жить дальше. Скорее всего, ничего не получится, но попробовать-то необходимо…

Наверное…

После обеда мне надоело лежать, и я попыталась встать. Прибежавшая медсестра отругала за самоуправство и помогла мне пройтись по палате. Видя мой прогресс, милостиво разрешила гулять самой и даже в туалет ходить без сопровождения. А ещё сообщила, что обычно между четырьмя и пятью часами вечера ко мне приходят посетители. И убежала к другим больным.

На посетителях я зависла.

Кто ко мне может приходить? Муж? Точнее, бывший муж. Тот, который бросил меня в горе, который развёлся и ушёл к другой женщине, который не помог мне пережить потерю дочери. А зачем мне его посещения? Мне его посещения совершенно ни к чему. Выставлю его к чёртовой матери и дело с концом.

Решив так, я удовлетворённо села у окна и стала наблюдать за людьми на улице. Город жил своей жизнью, как со мной, так, вероятно, и без меня. Когда я лежала в коме, проживая невероятные события в своём воображении, в городе всё было по-прежнему. По утрам всходило солнце, по вечерам закатывалось за горизонт. Шёл дождь, месяц менял направление рогов, дети бежали в школу и из школы, люди вставали по утрам сонные и невыспавшиеся, пили кофе, толкались в маршрутках и метро… Такое ощущение у меня уже было — когда умерла Таша. А теперь оно только усилилось. Я потеряла Любашу, а всем всё равно. Максимум мне посочувствовали с Ташей. А про Любашу я даже рассказать никому не могу, потому что никто не поверит…

Дверь открылась, и я обернулась посмотреть, кто пришёл. Думала — снова медсестра с какими-нибудь таблетками или ещё чем. Но нет. Оказалось, он пришёл. Мой муж. Бывший. Увидев меня на стульчике у широкого подоконника, а не в кровати, жутко удивился. И я неприятно удивилась, отметив, что меня больше не умиляют его брови домиком. Они меня даже отвращают.

Аллен сейчас сказал бы что-то вроде: «Парсын, почему полы не помыты?» А я ему ответила бы, задрав нос: «Знаешь, дорогой, я тут вообще-то в коме валялась, времени не было помыть!» И он подошёл бы, обнял ладонью мой затылок, поцеловал в губы — долго и нежно…

Но я услышала:

— Марина, ты зачем под машину бросилась? Совсем с ума сошла⁈ Тебя надо запереть в психушку!

Улыбнулась.

Встала — медленно, спокойно. Шагнула к мужу — бывшему — и сказала внятно и чётко:

— Пошёл вон.

— Что? — изумился он, снова подняв брови домиком. Так бы и вмазала по этой наглой морде! Он приходит ко мне в больницу навестить и высказывает претензии! Вообще обалдел! Думал, что я покорно соглашусь и сама попрыгаю зайчиком в психотделение? Разочарую.

— Дима, выйди из моей палаты, будь так добр и любезен, и впредь остерегись приближаться ко мне ближе, чем на сто метров.

— Сумасшедшая баба, — буркнул он. — Я лично позабочусь, чтобы тебя отсюда отправили в Кащенко.

— А что тут происходит?

Дима обернулся, а я задохнулась от неожиданности, приложила ладонь к груди, чтобы убедиться, что моё сердце ещё бьётся. Стало холодно, а потом бросило в жар.

Так вот что Эло имел в виду!

Аллен в строгом синем костюме и при галстуке смотрелся гораздо лучше, чем в своих серых одеждах столяра. И даже лучше, чем в шкуре белого медведя! Его борода была красиво подстрижена, волосы уложены, а глаза блестели праведным гневом. Как он здесь… Каким макаром? Он в моём мире!

Да, я присоединяюсь к вопросу: что здесь происходит?

— Ты ещё кто