жрецов, практикующих подложные жертвоприношения? Не подскажете, каким именно образом собравшиеся на площади в тот вечер могли узнать об этих порочных практиках?

Обвинитель некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, а затем улыбнулся:

- Я думаю, нам следует прогуляться вниз, господин Пьецух. Но сначала отдайте мне кристалл.

Он протянул руку ладонью вверх. Рука воина, с очень характерными мозолями, а никак не городского бюрократа.

«Что творится, что творится», - подумал Пьецух.

- Видите ли, в кристалле заключен дух моего дядюшки, и мне бы не хотелось…

Отделившийся от стены давнишний послушник поклонился Пьецуху и протянул ему деревянный резной ларец. На крышке были вырезаны некие, опять же неизвестные Мардуку, символы. Послушник открыл ларец, обнажив красную бархатную обивку.

- Вашему дяде будет тут чрезвычайно комфортно, - с нескрываемой издевкой произнес обвинитель.

Особых вариантов у Пьецуха не оставалось, так что он глубоко вздохнул и положил кристалл в ларец. Послушник захлопнул крышку и вновь отступил к стене.

Потом они спускались по бесконечной винтовой лестнице, явно не парадной, а, напротив, довольно грязной, плохо освещенной и холодной, несмотря на царившую снаружи уже почти майскую жару. По дороге вниз, как догадался Пьецух, к казематам, названным – еще один момент горькой иронии – в честь того же Энлиля, не дяди, конечно, а божества, обвинитель Синедриона почтил его беседой.

- Я слышал, ваше семейство поклоняется Мертвым Богам, - начал он.

Такого поворота Мардук точно не ожидал.

- Это не запрещено законом, почтенный…

- А я вас пока ни в чем и не обвиняю. Просто интересно. Вы наверняка общались и с другими… гм… адептами. Сколько их сейчас примерно в городе?

- Ммм… не более десяти тысяч, полагаю.

- А можете объяснить…

Обвинитель, шедший первым, резко остановился, так что Мардук чуть не вписался в его широкую спину. Ареопагит обернулся к журналисту, глядя на него не снизу вверх – как ожидалось бы, исходя из конфигурации лестницы – а почему-то сверху вниз. Пьецух подумал, что этот феномен надо запомнить и включить в интервью, во вводную часть.

- …какую пользу вы из этого извлекаете?

Пьецух задумался. Вообще интересный вопрос.

- Сложно сказать. Сам-то я давно не посещал Эсагиль. Но мне кажется, в этом есть что-то такое… прекрасно непрактичное. Вы не считаете, что население Земли погрязло в практицизме?

Ареопагит поднял бровь.

- О чем вы?

«О чем я? – лихорадочно подумал Пьецух. – И разве не я тут должен задавать вопросы?»

Вслух же он сказал:

- Больше девяноста процентов населения Земли являются демонопоклонниками. Это объяснимо, учитывая обстоятельства. Я, если что, о зиме Фимбул. Боги требовали искренней веры, а какая вера, когда нечего жрать и обгладываешь кости собственной матушки, сидя без воды и света в бункере? Демоны же требовали просто кровь. Практично. Быстро. Никаких духовных практик. Чик по запястью себе, а еще лучше по горлу какому-нибудь чужаку, и вот, в жилище есть и свет, и тепло. Удобно. Веру же из себя не выдавишь, в отличие от той же крови.

- Мы говорили о Мертвых Богах, - напомнил обвинитель, вновь начиная спуск.

- Да-да, о Мертвых Богах. Так вот, когда обстоятельства переменились, людям вновь захотелось верить во что-то более… непрактичное. Возвышенное. Я, разумеется, не говорю, что астартизм или бельфегорейство не возвышенны, но все же… вы меня понимаете.

«Надеюсь, что понимает, а то как бы тебе самому не угодить в эти казематы». Впрочем, Синедрион все же был мирской организацией, и вряд ли идущий впереди него человек истово поклонялся Великой Троице или отдельным ее представителям.

- Но куда обратить эту веру? Не все могут перебраться на Марс. Шаманизм? Ужасно, грубо, похоже на скотоложество и преследуется нашими иерархами. Верить в науку?

«Ага, как тот малый на экране. Наверное, он очень верил в науку, по крайней мере в силу взрывчатки».

- Но наука тоже не возвышенна. Она требует доказательств. Это, по сути, вообще не вера, она похожа на демонологические практики – ты выполняешь определенный ритуал, и, если все сделал правильно, результат гарантирован. Нет особой разницы в том, чтобы перерезать горло заложнику, проливая кровь на алтарь, или тереть эбонитовую палочку, вырабатывая статическое электричество.

«О Великий Мардук, что я несу! Меня точно посадят и, возможно, будут пытать».

Но уста его сами продолжали изрыгать бого и демонохульства.

- И вот людям традиционным ничего не остается, кроме как верить в Мертвых Богов. В этом даже есть особая красота. Вера без малейшей корысти. Вера в то, что точно не несет никакой практической пользы. Мне кажется – да я точно могу сказать на примере своих родителей – что такая вера должна быть намного сильней и крепче, чем в богов живых и дееспособных…

«Мне крышка».

Обвинитель снова остановился и развернулся к Мардуку, нависнув над ним… и громко расхохотался. Смех был настолько веселый и заразительный, что Мардук, вытирая выступивший на лбу пот, и сам начал хихикать.

- Интересное мнение. Интересный вы человек, гражданин Мардук Пьецух. Впрочем, мы уже пришли.

Они стояли перед массивными металлическими дверьми. Стражи тут не было – ни людей, ни големов. Зато была выемка, подходящая под человеческую ладонь. Ареопагит и вставил туда ладонь, и произнес несколько слов на неизвестном Пьецуху языке (а это уже что-то, потому что журналист знал более тридцати языков). Двери со скрежетом разъехались и исчезли в стенах, открывая широкий проход. Обвинитель ступил через порог, и Пьецух молча последовал за ним. Они оказались в длинном, тускло освещенном коридоре. По обе стороны виднелись такие же двери. Из-за них не доносилось ни звука. Пьецух, тем не менее, ощутил неприятную нервную щекотку, словно оттуда неслись ужасающие вопли пытуемых. Может, кстати, и неслись, просто для того, чтобы их услышать, нужен был второй слух. Спустя полторы сотни метров этого безрадостного пути они остановились перед дверью, ничем не отличимой от других. Ритуал открытия повторился. Пьецух шагнул внутрь, чуть на отшатнулся обратно, оглушенный резким металлическим запахом крови и паленого мяса, ослепленный красным светом треножников… А потом он увидел Майю.

Майя, жрица Астарота/Астарты, хотя в ее исполнении все же скорей Астарты, чем Астарота. Женщина с фиалковыми глазами, с медленной улыбкой, пленительной, как все посулы Бездны. С большой, зрелой грудью с маленькими темными сосками, со смуглой кожей, с высокими скулами, с тяжелой гривой иссиня-черных волос, прекрасная, как та (святотатство, святотатство), кому она служит. Они встречались не часто, в основном во время ритуальных