застройкой в кварталах черни и богатыми дворцами знати, дворцами из дерева и камня, с черепичными крышами, напоминавшими крыши пагод в восточном Цзи. Здесь даже были сады – ветви деревьев перевешивались через кирпичные и глиняные заборы, склоняясь под тяжестью богатого урожая персиков, абрикосов и хурмы. Город рассекали искусно проведенные ирригационные каналы, поэтому деревьям хватало влаги и среди засушливой степи.

Однако наибольшее изумление бывшего ассасина вызвала сама Ылдыз-наран. Она постоянно носила белое – цвет траура у местных. На вид ей было не больше тридцати пяти. Ее смуглое точеное лицо дышало силой и властью. Она жила во дворце, которым могли бы гордиться и некоторые императоры древности, с обширным П-образным основным зданием и десятками пристроек, с садами и мастерскими, у нее было несколько сотен слуг, а в ее войске состояло больше десяти тысяч воинов. И она была совершенно не рада гостям.

Все это, конечно, Гураб узнал не на первый и не на второй день. Их пребывание в Тавнан-Гууде длилось больше недели, и поначалу он не понимал, что нужно человеку-Андрасу от этой женщины, и почему их не прогоняют с ее двора плетьми. Однако позже ему удалось подслушать некий разговор, частью которого он поделился с Бальдром, и картина постепенно начала складываться.

В первый день их не пожелали допустить во дворец. Красные ворота, охраняемые стражами в железных с чеканкой нагрудниках, с копьями и в церемониальных рогатых шлемах, остались закрытыми и тогда, когда Андрас велел передать, что явился с вестями о муже царицы Ылдыз, Айанчи Мунташи. И лишь когда с небес спикировал шонхор (так звали ручного птицеящера Андраса, и еще Клаусом) и принялся ворошить клювом дорожную пыль перед дворцом, ворота распахнулись.

Царица приняла их тем же вечером. Приняла в высоком зале с резными колоннами, богато украшенном коврами. Ылдыз-наран, в белом, с серебряным шитьем одеянии, сидела на черном с золотом троне, стоявшем на возвышении. В зале также присутствовала ее охрана и свита, фрейлины и длиннобородые советники в красивых узорчатых халатах с широкими рукавами.

- Вы пришли рассказать о моем муже, - произнесла она на чистейшем нижне-аккадском.

Лекарь вылупил глаза. Андрас сложил руки перед грудью, как будто с детства обучался здешним придворным церемониям, и поклонился.

- Чтобы между нами не было недопонимания, - продолжила царица, - я хочу показать вам моего мужа.

Она сделала знак, и стражники ввели человека. Человек был бедно одет, худ, на подбородке его росла клочковатая бородка, и он явно боялся всего на свете, а больше всего сидящей на троне женщины. Когда его втолкнули в зал, он немедленно бухнулся на колени, отклячив зад и уткнувшись лицом в пол.

Царица снова махнула рукой, и один из стражников схватил мужчину за волосы на затылке, заставил его поднять голову и смотреть на гостей их госпожи.

- О нем ли идет речь?

Андрас сделал к человеку несколько шагов, всмотрелся в его лицо, а затем задал ему вопрос на языке, в котором Гураб не сразу признал какой-то диалект мандаринского. Мужчина застыл, по-собачьи глядя в лицо демону, а потом лихорадочно закивал. Стражник при этом все еще держал его за волосы, так что мужчина вскрикнул от боли.

Затем Андрас обернулся к Ылдыз. Он не произнес ни слова, но женщина с прекрасным и презрительным лицом высоко вскинула брови, словно демон говорил с ней беззвучно. После этого Андрас остался в зале, а всех остальных проводили в одну из пристроек, вдоволь снабдили пищей и даже новой чистой одеждой. Гураб остался в своем, потому что во внутренних карманах, швах и складках его минтафа пряталось очень много полезных вещей и приспособлений. Бальдр, чья одежда была загажена кровью и пылью, с радостью облачился в чистое и красивое одеяние, красный с золотым шитьем кафтан, красные же штаны и сапоги, и с усердием налег на еду и напитки, особенно местное хмельное из сквашенного кобыльего молока и из проростков пшеницы.

Они прожили в этой пристройке несколько дней, и Гураб не мог не подметить некоторые странности. Во-первых, ни во дворце, ни в городе – куда их свободно выпускали – не было храмов. Ни одного. Во-вторых, несмотря на явные признаки процветания, народ был угрюм. Даже в кварталах бедноты он не заметил привычных стаек грязных полуголых детей, которые должны были носиться по улицам. Не видел ни молодых пар, ни стариков, сидящих у ворот и разговорами провожающих уходящий день, ни женщин, собирающихся у городских колодцев и судачащих о детях и о мужьях. На богатом местном рынке, где торговали и специями, и украшениями, и посудой, и упряжью, и тканями, и оружием, да чем только ни торговали, не было ни привычного гомона толпы, ни громких криков торговцев, зазывающих к своим ларькам и палаткам, не было даже торга – все приходили, покупали нужное им и быстро уходили. Люди как будто прятались по домам. Над всем Тавнан-Гуудом висело тяжелое предчувствие беды. Подумав, Гураб вспомнил, где уже видел такое – в колониях и в самом Нью-Вавилоне в мигрантских кварталах перед большими религиозными праздниками. Но там это было понятно – именно оттуда и поступал основной поток жертв в городские храмы. А здесь?

И, наконец, тот примечательный разговор.

Он состоялся одним из душных вечеров в дворцовом саду. Гураб заметил на одной из дорожек светлое пятно, и по манере двигаться, по наклону темноволосой головы сразу узнал царицу. Его почему-то потянуло взглянуть на нее. Он сам не понимал своего тайного восхищения этой женщиной. Он видел правительниц альвов, видел великих жриц Нью-Вавилона и даже богинь. Что особенного было в этой? Внутренняя сила? Благородная скорбь? Тяжесть, давившая на ее хрупкие плечи, давившая, но не сгибавшая стан? Он и сам не мог сказать.

Здесь цвели какие-то пахучие растения с серебристыми цветами, горевшими во тьме, словно фонарики. Впрочем, в саду были зажжены и настоящие красные и золотые фонарики, они длинными цепями висели вдоль дорожек. Сделав всего пару шагов, Гураб остановился, потому что понял, что царица не одна. Рядом с ней бесшумной тенью вышагивал человек-демон, неразличимый поначалу в сумерках из-за темного одеяния и из-за того, как он ловко сливался с неверными силуэтами ночного сада.

Демон говорил на местном наречии, которого ассасин не понимал, но на этот случай у него был кристалл памяти с духом-толмачом. Вставив кристалл в ухо, Гураб тоже слился с тенями, надеясь, что Андрас достаточно увлечен беседой – или не сочтет нужным ее скрывать.

- Значит, он обманул вас,