был сын, даже двое красавцев-сыновей, если считать приемного. Афродите в этом плане похвастаться было нечем. Эрот? Этот был годен только палить во все стороны из лука, не думая о последствиях. Вдобавок он сгинул страшной зимой Фимбул, сгинул в том числе и потому, что знал слишком много тайн своей матери. Например, тот прелестный случай, когда мальчишка пробил одной стрелой сердце полудемона и княжны Альфхейма, и все по ее, Афродиты, наущению... Ее маленькая месть, обернувшаяся большой, невероятной удачей. Что ж, Эрот покинул сей мир, как ни прискорбно. Крылышки замерзли, всей птичке пропасть. Деймос и Фобос? Увольте, это же просто глыбы безжизненного камня, вращающиеся в космической пустоте далеко под Эмпиреями. Гермафродит жалкий извращенец, Приап – урод с вечно стоящим членом, и так до бесконечности. Никто из них не стал бы защищать ее или оплакивать ее кончину, если уж на то пошло.

При мысли о кончине губы богини раздвигаются в улыбке, которую большинство мужчин нашло бы манящей, а большинство женщин – отталкивающей. Интересно, что думал об ее улыбке проклятый Астарот/Астарта? Вспоминал ли в свой смертный час? Сожалел ли, что остался единственным, кто не поддался ее чарам? Впрочем нет, не единственным, еще этот его заносчивый младший сынок – хотя за него она даже не принималась еще по-настоящему… Ах, как, наверное, владетель Ашшура кипел в душе, когда мальчишка вручил ему ту четвертинку золотого яблока. Он так гордился своей мужественностью, так цеплялся за нее, и тут на тебе – «Прекраснейшая»! Да, это был невероятно изящный ход, это она – обычно не слишком богатая на выдумки – прямо отлично придумала. Как хорошо, что то яблоко завалялось с незапамятных времен… Но, конечно, вторая задуманная ей комбинация, со стрелой малыша-Амура, была намного, намного изящней, а третья будет лучше их всех. Здесь даже не требуется ни яблок, ни стрел – просто подвигать золотые и черные фигурки на доске для игры в пельтасту, которой время от времени тешились олимпийцы в Дионе. Пламя войны само охватит и мир людей, и эфирные слои, а там, где война, там царство ее супруга и господина. Бездна и Эмпиреи уже так давно рвутся к этой новой войне, что сдвинь один камешек, одну легко вооруженную фигурку, и нарушится шаткое равновесие…

Киприда заливается негромким мелодичным смехом, очень волнующим, если, конечно, вы цените подобные вещи. Ажурная морская раковина на ее туалетном столике тихо брякает, словно от удара волны. Богиня подносит ее к уху и слышит следующее:

«Κύπριδα Πεννορρόδη, ἡ ταπεινοτάτη σὴ δούλη Σουφία ἀγγέλλει. Ὁ Πολεμιστής πάλιν ἐπὶ τῷ Δεσπότῃ. ἐρευνᾷ τὴν ἀφανισationν τῆς Ἰννάνας. Ὁ Δεσπότης ὑποσύρει αὐτὸν κύκλῳ, ὥσπερ τὸν κριὸν ἐν τῇ ὑποταγῇ, ἀλλὰ οὐ δύναμαι ὠμολογῆσαι ὅτι ὁ Πολεμιστὴς πιστεύει τοῖς λόγοις αὐτοῦ…»

Часть 2. Осада крепости

Пролог. Мардук Пьецух

Сады моей души всегда узорны,

В них ветры так свежи и тиховейны,

В них золотой песок и мрамор черный,

Глубокие, прозрачные бассейны.

Растенья в них, как сны, необычайны,

Как воды утром, розовеют птицы,

И — кто поймет намек старинной тайны? -

В них девушка в венке великой жрицы.

Н. С. Гумилев, «Сады души»

Будильник затрезвонил. Мардук, как и каждое утро, просунул пальцы в злокозненное устройство, омрачающее утреннюю улицу Молитвенных Песнопений и атмосферу конкретно его, Мардука, жилища омерзительным звоном, вырвал оттуда гомункулуса и швырнул через всю спальню в дальний угол. Миниатюрный человечек с билом, которым он молотил по встроенному в будильник медному гонгу, с ругательствами встал на ноги и пустился в долгий путь, чтобы вечером вновь оказаться в своем священном механизме, немного вздремнуть и следующим утром отправиться в новый полет.

Далее Мардук с кряхтением встал, избавился от не первой свежести ночной сорочки, сделал несколько махов руками, обтерся прохладной водой (горячую опять отключили) и выглянул в окно. Городские улицы уже почти привели в порядок после недавних волнений черни. Солнце вставало над медно-золотыми, черепичными и асфальтового цвета крышами, огромное солнце Нью-Вавилона. Мардук с наслаждением вдохнул воздух раннего утра. Он обожал эту смесь запахов – мазут, мирра, корица от свежей выпечки, шафран, кровь, пот, сперма, дерьмо и, конечно же, тяжелый запах ила и речной грязи. Так пах его город. Он не понимал приятелей, постоянных корреспондентов городских каналов и изданий, которые приобрели шикарные виллы в предместьях – видимо, чтобы каждое утро дышать сеном и навозом. Как они могли жить без запаха Нью-Вавилона, его перегруженных, забитых повозками, паланкинами и автомобилями улиц, без его чадного неба, по ночам отражавшего всю ярость городских огней, все сияние храмовых семисвечников? Нет, это просто невозможно. Сам он провел в Нью-Вавилоне всю жизнь и собирался упокоиться здесь в семейном склепе, предварительно хорошенько обмазавшись кровью и медом.

Впрочем, это еще нескоро. Мардук посмотрелся в зеркало и остался доволен – крепкий еще, приятной упитанности мужчина лет сорока с сексуальной трехдневной щетиной (на самом деле у цирюльников уже неделю была забастовка, как раз из-за отсутствия горячей воды и страховки от гнева недовольных клиентов). На груди его, среди буйных зарослей – куда более пышных, чем на голове, потому что к тридцати годам журналист начал плешиветь – болтался солнечный щит, символ его забытого божества.

По легенде, с которой до своих последних дней носились родители, их род происходил от самого верховного бога, и они были гражданами еще того, первого Вавилона. Чушь, конечно. Скорее, отдаленные предки Мардука двести лет прятались по бомбоубежищам, спасаясь от остаточной радиации, деградируя, рожая хилых, не видевших солнца детей, предаваясь каннибализму и совершая набеги на соседей. Журналиста забавляло то, что ядерную катастрофу связывали с исчезновением Астарота/Астарты – уж хотя бы новое человечество могло быть чуть сознательней и не переваливать свои грехи на демонов и богов – а также и то, что все это непотребство их предшественников деликатно именовали зимой Фимбул. Самое подходящее название для техногенной катастрофы. Но так или иначе, все миновало, в том числе и период полураспада цезия, стронция и прочей радиоактивной дряни. Люди выползли из нор и вновь основали великий Город, город тысячи храмов, город ста языков.

Семья Пьецух зачем-то сохраняла верность Мардуку-божеству и даже совершала моления в его святилище, Эсагиле, расположенном в не самом благополучном районе Нью-Вавилона. Мардук помнил, что, когда они с матерью и младшим братом направлялись туда в детстве, для охраны