гостеприимства попраны, мое слово нарушено, я опозорен перед богами и людьми. И эту ношу я буду нести до конца дней своих. Поэтому я приношу тебе и твоим родителям искренние извинения. Цену за мою ошибку мы обсудим позже с канцлером или вашим императором. Сейчас же я хочу спросить лично у тебя — чем я могу сгладить все произошедшее лично перед тобой?

— Отпустите Каому в Рязань на учебу, как и договаривались, если она сама этого захочет, — ответил я. — И не разрывайте нашу помолвку. Опять же, если она этого не захочет.

— Ты желаешь оставить все договоренности в силе⁈

— Дети не отвечают за просчеты своих родителей. Као мне нравится, и я бы не хотел ее терять. А кто она по происхождению, мне все равно. Но никакого на нее давления — только ее желание.

— О, поверь мне, она очень этого желает! Ночи не спала, все плакала и проклинала меня. Кажется, ты ей сильно в душу запал. А для меня счастье дочери всегда было на первом месте.

— Прекрасно. Больше лично мне ничего не нужно. Достаточно будет отомстить тем, кто все это затеял, а там можно и выдохнуть.

— Мы сделаем это!!! — его лицо исказилось в гневе. — Но расскажи мне, как ты спасся? Где тебя держали?

— Старая гробница рода Ра, — ответил за меня отец.

— Но мы там проверяли и ничего не нашли.!

— А в ее закрытой части?

— Там такой нет! Мои маги все тщательно изучили.

— Есть, просто завязана она на кровь рода Ра, и знают о ней лишь единицы.

— Если так, то вопрос остается открытым — как Владимир выбрался?

— Он прошел ее. Всю. Все этажи, выйдя с другой стороны, очень далеко от входа.

— Невозможно!!! — отшатнулся фараон. — В глубинах гробниц живет зло. Никто из вошедших не вышел обратно. Мы не знаем, что там творится!

— Ничего особенного. Ожившие мертвяки, мумии, крысы — ими мой сын и питался. Еще там почти нет эфира, а теми крохами, что набирались, пользоваться было нельзя, потому как это привлекало тварей. Про всякие хитроумные ловушки, что мой сын сумел преодолеть, я молчу.

— Расскажите! — подался он вперед, и его глаза заблестели лютым любопытством. — Я понимаю, что это по праву ваша тайна, но все, что можно… Что вы позволите… Я хочу услышать.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Прошлое наваливалось образами — темнота, песок, кровь. Но я уже научился отделять важное от того, о чем лучше молчать.

— Я спустился в гробницу, — начал я. — Старую. Ту, о которой говорили жрецы.

— Гробница Ра? — он подался вперед.

— Да. Я знал, что внутри ловушки — Менкау просветил. Магические и простые. И я знал, что магию там тратить нельзя — гробница жрет ее быстрее, чем ты успеваешь накопить. Позже я узнал, что она еще и всяких монстров привлекает.

Отец молчал, смотрел на меня поверх кубка — я сам не заметил, как они появились на столе.

— Я укрепил тело эфиром. Сделал это еще на входе. И пошел. В полной темноте, потому что свет пришлось экономить.

— Как ты вообще шел? — спросил он.

— Сначала просто. Шаг за шагом. А потом учился слушать.

Я замолчал, вспоминая. Те первые шаги в пустоте, когда каждый звук казался смертельным. Как я полз по полу, чтобы не наступить на плиту. Как свистели дротики над головой.

— Там были механизмы, — сказал я. — Древние, но работающие. Я научился их слышать. Пол под ногами, воздух, тишина — все подсказывало, где опасно.

— И ты прошел?

— Прошел. Не сразу. Учился на ошибках.

Я не стал говорить о первой ловушке, о том, как едва не лишился головы. Не стал рассказывать, как часами стоял над плитами, выбирая путь. Это было неважно.

— Что было дальше? — спросил фараон.

— Коридоры. Залы. Тупики. Я потерял счет времени. Там, внизу, время течет иначе. Или его нет вообще.

Я провел рукой по лицу, вспоминая голод. Как он приходил тупой, животной волной, от которой сводило желудок.

— Пришлось есть то, что находил. Крыс в основном.

— Крыс? — он поморщился, а отец усмехнулся.

Ну да, теперь-то ему весело, а когда он слушал эту историю впервые, его аж корежило от отвращения и гнева.

— Сырых. Эфира не было, чтобы их поджарить. Просто ловил в темноте и жевал. Со временем перестал замечать вкус.

Он покачал головой, но ничего не сказал.

— А потом начались мумии, — продолжил я. — И другие твари. Я нашел там меч — старый, ржавый, но он держал удар. Им и отбивался.

— Ты дрался с мертвыми?

— Дрался. Много раз. Они не чувствуют боли, не боятся смерти. Приходилось рубить на куски, чтобы остановить.

Я посмотрел на свои руки. Теперь они были чистыми, без ран, без мозолей. Но память о том, как они сжимали рукоять меча, осталась.

— Я стал другим, — сказал я тихо. — Там, внизу. Сначала я просто шел, боялся каждого шороха. Потом перестал бояться. Начал слышать, чувствовать, предугадывать. Тело стало быстрее, реакция — острее. Я не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент понял, что темнота больше не враг. Я стал частью ее. Хищником.

— И ты вышел? — голос Тутмоса дрогнул.

— Вышел. Я не помню точно, где. Просто однажды увидел свет — настоящий, живой. И пошел на него. Оказалось, что это выход в пустыне.

— В какую пустыню? Где?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я был слаб, плохо соображал. Просто шел, пока не упал. Очнулся у оазиса. Там меня нашел караванщик.

— Караванщик?

— Да. Старик, Нахир. Он вел караван в северный Джириан. Подобрал меня, накормил, напоил. Я шел с ними, пока не вышел к людям. А потом уже связался с домом. Что было дальше, вы знаете. Как меня привезли в Россию, говорить не буду — все вопросы к отцу.

Я замолчал. В комнате стало тихо, только ветер шелестел за окном, да где-то далеко кричали птицы.

Тутмос смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах смешались страх, гордость и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он наконец.

— Выжил.

— Нет.

Он поставил кубок на стол, встал, подошел к окну.

— До тебя никто не проходил древние гробницы. Никто. Маги, воины, жрецы — все гибли. А ты прошел. Ты вернулся.

Я ничего не сказал. Просто смотрел, как тени от пальм качаются на стене, и думал о том, что настоящая история была гораздо длиннее и страшнее. И о том, что некоторые детали лучше навсегда оставить в темноте.

— С твоего позволения я все