Она искала. Искала способ вернуть тех, кого потеряла. Вову, который вышел на тренировку на час позже. Отца, который пытался защитить мать. Мать, которая звала её к столу. Три могилы на псковском кладбище. Три жизни, которые оборвались из-за случайностей, из-за чужой бессмысленной жестокости, из-за того, что она не успела, не смогла, не была рядом.

Годы поисков ничего не давали. Ритуалы, которые она находила, были либо легендами, либо требовали таких жертв, на которые она не могла пойти — десятки жизней, кровь невинных, принесение в жертву собственной магии. Эхласс отбрасывала их, не задумываясь. Она была убийцей, но не чудовищем. Не таким.

Но однажды — это случилось на двадцатый год её служения — она нашла.

Свиток лежал в самом дальнем углу, в нише, запечатанной магией, которую она взломала за три дня. Папирус был древним, хрупким, краски выцвели, иероглифы местами стёрлись. Но текст читался. Это был ритуал, который назывался «Отворение врат». Он позволял живому войти в мир мёртвых, пройти через зал Истины, найти души тех, кто ушёл, и вернуть их обратно. В обмен на что-то. На что именно, узнать не удалось — последняя строка была утеряна, стёрта временем.

Эхласс перечитывала свиток десятки раз. Она выучила его наизусть. Она проверяла каждое слово по другим источникам, сверяла символы, искала ошибки. Всё сходилось. Ритуал был реален. Но была одна деталь, которую она не могла обойти.

Чтобы войти в мир мёртвых, нужно было умереть.

Не имитировать смерть, не погрузиться в транс. Умереть. По-настоящему. Прекратить сердцебиение, отпустить душу. А потом — воскреснуть. Если, конечно, ритуал сработает.

Эхласс сидела в хранилище, сжимая в руках папирус, и смотрела в темноту. Она не боялась смерти. Она ждала её двадцать лет, с того самого дня, когда её подкинуло в ванне, не дав утонуть. Но теперь смерть становилась не концом, а началом. Дорогой туда, где её ждали.

Она готовилась долго. Три месяца. Выбирала день, когда храм будет пуст — большинство жриц уходило в дальние патрули. Готовила ритуальные предметы: чёрные свечи из чистого воска, нож из обсидиана, которым проводила по руке, привыкая к весу и холоду. Выучила слова заклинания, которые нужно было произнести на пороге смерти. Начертила на полу своей кельи круг, вписала в него имена тех, кого хотела вернуть: Владимир, Сергей, Елена. Брат, отец, мать.

Всё было готово. Оставалось только перерезать вену на левой руке — там, где кровь ближе к сердцу, — и произнести первое слово.

Она взяла нож. Лезвие — холодное, гладкое — отражало свет лампы тусклым бликом. Эхласс поднесла его к запястью, примерилась. Рука не дрожала. Двадцать лет ожидания, двадцать лет поисков, двадцать лет, в течение которых она была живым мертвецом, — всё это должно было закончиться сейчас.

Дверь распахнулась с грохотом.

— Эхласс! — голос жрицы Нефер — молодой, испуганный, незнакомый — ворвался в тишину кельи. — Эхласс, они напали! Кочевники, целая армия! Они прорвали периметр, мы не можем их сдержать! Нас просят…

Эхласс дернулась. Нож скользнул по запястью — не глубоко, но кровь выступила. Капля упала на пол, прямо в центр круга, на едва заметную руну, которую Эхласс вырезала ножом на каменном полу. Руна вспыхнула — на мгновение, тусклым красным светом, и погасла.

Эхласс не заметила. Она уже вскакивала, бросала нож на стол, хватала боевую форму, которая всегда висела у входа. Кровь сочилась из пореза, она затянула запястье бинтом на ходу.

— Сколько их? — спросила она, выходя в коридор.

— Сотни. Может, больше. У них есть маги огня, сильные. Мы потеряли южный выход.

Эхласс бежала по коридорам храма, и двадцать лет службы включились в её теле автоматически: мышцы напряжены, магия пульсирует в груди, готовая вырваться. Она выскочила на плато перед храмом — и увидела.

Армия. Настоящая армия. Сотни всадников на верблюдах и лошадях, факелы, знамёна. В небе кружили маги воздуха, сгоняя песок в тучи, чтобы ослепить защитниц. На земле маги огня выжигали всё, до чего могли дотянуться. Стены храма, укреплённые магией тысячелетия, трещали, каменные блоки плавились и текли, как воск.

Жрицы сражались. Их было меньше — не больше тридцати, остальные были в патрулях, далеко отсюда. Они держались, но сил не хватало. Эхласс увидела, как упала Херит — та, что когда-то вела её через пустыню, — пронзённая копьём, которое пробило её воздушный щит. Эхласс яростно закричала, но голос утонул в шуме битвы.

Она вихрем ворвалась в самую гущу. Вода — жрица чувствовала её глубоко под землёй, в Ниле, в воздухе, насыщенном кровью и потом, — рванулась к ней, послушная, яростная. Эхласс подняла волну, которая смела десяток всадников, превратила песок в грязь, в которой увязали лошади. Она била ледяными иглами, рубила водяными клинками, вытягивала влагу из тех, кто подходил слишком близко.

Она сражалась как одержимая. Потому что сражаться она умела лучше всего.

Но усталость двадцати лет, усталость бессонных ночей в библиотеке, усталость от поисков, которые свели её с ума, навалилась разом. Она чувствовала, как магия начинает давать сбои, как щит вокруг неё истончается, как тело становится тяжёлым, неповоротливым.

Маг огня — она не видела его, только чувствовала жар, который сгущался перед ней, — ударил, когда её щит слетел окончательно. Эхласс хотела поднять новую защиту, но не успела. Время растянулось, превратилось в резину, которая не хотела рваться.

Пламя ударило в лицо.

Боль была мгновенной и всеобъемлющей. Она не успела вскрикнуть — огонь заполнил лёгкие, сжёг голосовые связки. Мир перевернулся, рассыпался на миллион осколков, и в каждом из них она видела лицо брата, отца, матери.

Она падала. Или уже упала — она не понимала. Тела она больше не чувствовала. Только тьма, которая поднималась отовсюду, затягивала её, как когда-то вода в ванне. Но сейчас не было ни боли, ни страха. Только странное, пугающее спокойствие.

И в этой тьме — голос. Глубокий, как подземная река, древний, как сама смерть, но почему-то знакомый.

— Я сохраню твою душу, — произнес этот голос. — Жди.

Эхласс хотела спросить — кого? Зачем? Почему она должна ждать? Но слов больше не было. Тьма сомкнулась над ней, мягкая, тёплая, обещающая покой, которого она не знала двадцать лет.

Последнее, что она успела подумать, прежде чем исчезнуть навсегда: «Вова, я иду». А потом ничего. Совсем ничего.

Только тьма.

Где-то в нереальности…

— Ты тут чужой, тебя не звали!

Орел резко спикировал с высокого дерева и, шумно взмахнув крыльями, приземлился перед высоким белобрысым парнем, что с удивлением рассматривал