нет. Она была болью, которая приходит по ночам. Когда они лежали на асфальте, скрючившись и захлёбываясь собственными стонами, она наклонилась к уху того, что был старше, и прошептала: «Это за всех, кого вы погубили. Передай своим — теперь я тут».

Слухи распространяются быстро. Через неделю о ночном демоне, который калечит барыг, знала уже вся городская шпана. Кто-то не верил, кто-то посмеивался, но те, кто выжил после встречи с ней, долго лечили переломы и навсегда запомнили — высокая, худая девка в капюшоне, безжалостная, как машина. Она не брала деньги, не забирала товар — ей было нужно только одно: их кости, их страх, их унижение. Она мстила за брата, и каждая сломанная конечность, каждая разбитая губа были маленькой каплей в той чаше весов, которую никогда не удастся уравновесить.

Родители не знали. Они думали, что дочь просто много тренируется, что ей так легче справляться с горем. Мать иногда замечала ссадины на её костяшках, но Нина отмахивалась: «на тренировке, мам, всё нормально». Они верили, потому что хотели верить. Потому что правда была страшнее.

А потом наступил Новый год.

Это было странное время. Люди праздновали, наряжали ёлки, готовили оливье и смотрели «Иронию судьбы», как делали это всегда. Нина сидела за столом с родителями, механически жевала салат, смотрела на президента в телевизоре и чувствовала, что ещё немного — и она задохнётся в этой квартире, в этом притворном уюте, в этих попытках сделать вид, что жизнь продолжается.

Она встала из-за стола под бой курантов.

— Я в ванну, — бросила коротко.

— Нина, праздник же! — крикнула мать вслед, но Нина уже закрыла дверь.

Ванна наполнялась горячей водой, почти кипятком. Она разделась, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — чужая, жесткая, с провалившимися глазами и въевшимися в кожу шрамами на костяшках. Ей было девятнадцать, но она чувствовала себя столетней старухой, которая давно всё потеряла и ничего не ждёт от будущего.

Вода сомкнулась над телом. Нина легла на дно, закрыла глаза. Мысли текли медленно, вязко, как та самая вода, которая заполняла уши, затекала в нос, щипала глаза. Она не пыталась задержать дыхание, не пыталась вынырнуть. В голове билась одна мысль, простая и окончательная: «Зачем дальше? Его нет. Их не будет. А я? А я — пустое место».

Лёгкие начали гореть, требуя воздуха. Но она лежала, глядя сквозь толщу воды на мутный свет лампы, и не сопротивлялась. Тело уже начало подёргиваться в судорогах, когда в груди что-то щёлкнуло.

Не боль. Не страх. Что-то другое, чего она не могла описать. Будто внутри, в самом центре, там, где жила чёрная пустота, вдруг зажглась крошечная искра, и от неё по позвоночнику вверх, по рукам, по ногам побежали электрические разряды. Вода вокруг неё зашевелилась. Нина почувствовала это всем телом — не как холод или тепло, а как продолжение себя. Будто вода стала её кожей, её мышцами, её волей.

Она выдохнула — под водой, и пузырьки воздуха послушно разбежались в стороны, не касаясь лица. Ей не нужно было дышать. Вернее, она поняла, что может не дышать, что вода сама даёт ей кислород, фильтрует, пропускает через себя, как через живые жабры. Она пошевелила пальцами, и вокруг них закружились маленькие водовороты. Она напрягла руку — и вода в ванной толчком поднялась на полметра, окатив стены.

Нина села. Вода стекала с неё ручьями, но не падала на пол — она застывала в воздухе, кружилась вокруг запястий, тянулась к ладоням тонкими, прозрачными нитями. Нина смотрела на это и не верила своим глазам. Потом медленно подняла руку, и вода послушно взметнулась вверх, образовав над её головой мерцающий купол.

— Что за… — прошептала она, и голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца.

Волна магии. Та самая, о которой потом болтали в новостях, пока не сдохло электричество, которую обсуждали за праздничными столами, считая очередной выдумкой. Она пришла, когда вся страна чокалась бокалами и загадывала желания. И Нина, которая не загадывала ничего, потому что ей было плевать, получила дар. Или проклятие — она ещё не знала.

Она вышла из ванны, вытираясь на ходу, и застыла перед зеркалом. Вода в ванной колыхалась сама собой, без ветра, без колебаний, словно живое существо. Нина провела рукой по стеклу, и оно мгновенно очистилось от пара, влага стекла вниз тонкими дорожками, подчиняясь её взгляду. Она сжала кулак — и капли замерли в воздухе, превратившись в мелкую ледяную взвесь.

Маг. Она стала магом. Стихия воды выбрала её в тот самый момент, когда она решила умереть. Словно кто-то наверху — или внизу, или вообще вне этих категорий — сказал: нет, ты ещё нужна. Не для радости, не для счастья. Для другого.

Она не стала ничего говорить родителям. Не потому, что боялась или не доверяла, а потому, что это было её, слишком личным, слишком странным, чтобы облекать в слова. Да и к чему? Они и так едва держались, а тут ещё дочь, которая управляет водой. Нет, это было не для них…

Годы после волны магии стали годами разрухи. Мир менялся быстро и безжалостно. Люди, обретшие силу, делились на тех, кто использовал её для защиты, и тех, кто хотел власти. Государство трещало по швам, законы перестали работать, на смену им пришло право сильного. Войны шли не на фронтах — они шли за кусок хлеба, за бензин, за тёплый угол, за чистую воду. Вода, которая раньше текла из крана бесплатно, стала ценнее нефти.

Нина оказалась среди немногих, кто мог этой водой управлять. Она быстро поняла, что её дар — это не фокусы и не красивые игрушки. Это оружие. И она использовала его, чтобы защищать свою семью.

Отец и мать не стали магами. Обычные люди, без искры, без дара, они остались уязвимыми перед новым миром, где каждый второй считал себя вправе отнять чужое.

Нина добывала еду. Она ходила в опасные рейды за пределы города, где в руинах бывших складов и магазинов можно было найти консервы, крупы, одеяла. Использовала воду, чтобы пробивать стены, чтобы валить тех, кто нападал на неё, чтобы создавать барьеры из льда, которые не могла пробить ни одна пуля. Она стала главным добытчиком. Кормила родителей, защищала дом, патрулировала окрестности. Они гордились ею и боялись — не её, а за неё. Но другого выхода не было.

Она отсутствовала три дня. Очередная вылазка затянулась — пришлось уходить далеко, в область, где, по слухам, оставался нетронутым склад с