class="p1">Нина услышала вой сирены, выглянула в окно, и сердце предательски екнуло, ноги задрожали, будто почуяв беду…

Нет, она потом не плакала. Внутри что-то оборвалось, и в ту пустоту начало наливаться тяжёлое, чёрное, вязкое. Она не могла дышать, но продолжала дышать. Не могла думать, но мысли бились, как птицы о стекло: как же так, он же был сильнее, он же будущий чемпион, он же не пил, не курил, он же занимался, он же всё делал правильно! А они — эти твари — просто вышли из подворотни и забрали его жизнь, потому что он посмел защищать свой район от их дряни.

Похороны были серыми, холодными. Шёл мелкий дождь, перемешанный с ветром. Вова лежал в гробу. Красивый — даже мёртвый, с закрытыми глазами и неестественно сложенными руками. Мать билась в истерике, отец держал её, и у него самого тряслись губы.

Нина стояла у гроба и смотрела. Ей казалось, что сейчас он откроет глаза, улыбнётся своей дурацкой улыбкой и скажет: «Чё вы скисли? Я ж живой, это просто розыгрыш». Но он не открыл.

Суд был через четыре месяца. Барыг нашли быстро — их сдал кто-то из своих, испугался. Дело громкое, показательное. Прокурор говорил о жестокости, о том, что погиб перспективный спортсмен, гордость города и страны. Присяжные вынесли обвинительный вердикт. Двое получили по семнадцать лет строгого режима, третий — тот, с ножом, — двадцать два. Мать рыдала в зале, кричала: «Чтоб вы сгнили!»

Нина сидела рядом, смотрела на клетку, где стояли эти трое, и запоминала их лица. Чтобы никогда не забыть. Чтобы знать, кого ненавидеть.

Ей не стало легче. Ни капли. Они поедут в колонию, будут есть, спать, смотреть на небо, а Вовчик останется в земле. Его чемпионства не случится, у них не будет детей, ей больше не услышать его смеха. Два года учёбы в институте, бессонные ночи на тренировках, мечты о чемпионате мира — всё это просто стёрли в пыль в подворотне.

Москва после его смерти стала для неё чужим городом. Она училась на первом курсе МГИМО, где отец снимал для них с Вовчиком двухкомнатную квартиру, недалеко от его института. Теперь коридор встречал её его кроссовками, ванная — его зубной щёткой, кухня — его кружкой с надписью «Самый сильный». Она не могла там находиться. Не могла заставить себя выбросить его вещи, но и видеть их не могла.

Подруги звали гулять, однокурсники тащили на вечеринки, но ей всё это стало чужим. Смех, музыка, разговоры о пустяках — всё это казалось кощунством, пока Вовка лежит в земле.

Она забрала документы из университета, собрала чемодан, сунула туда его футболку, которая еще пахла им — потом и дешёвым порошком, — и уехала в Псков, домой.

Мать встретила на пороге, обняла, заплакала. Нина стояла, как столб, чувствуя, как слёзы матери пропитывают её кофту, и не могла выдавить из себя ни звука. Внутри была пустота. Не та, которая лечится временем, а та, которая зарастает чёрной, липкой коркой, не пропускающей ничего наружу.

Отец молчал, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Они обнялись втроём, и это объятие было не утешением, а просто констатацией — мы остались, мы ещё здесь.

Родители теперь изменились. Мать, всегда хлопотливая, с вечно горячими пирожками, теперь двигалась как сомнамбула, забывала выключить газ, могла смотреть в одну точку часами. Отец — высокий, сильный мужик, имевший большой бизнес — осунулся, под глазами залегли тени, и он перестал шутить, хотя раньше его прибаутками заслушивались соседи.

Они потеряли сына. И теперь смотрели на дочь, которая медленно превращалась в камень, и не знали, что делать.

— Ниночка, может, сходишь куда с девочками? — осторожно предлагала мать. — Твоя же Ленка звонила, звала в кафе.

— Нет, — отвечала Нина, не оборачиваясь.

— Может, в кино? Новый фильм…

— Не хочу.

Она замкнулась в себе, как улитка, которая втянула усики-глазки и больше не собирается их показывать. Подруги из прошлой жизни, те, с кем она бегала на дискотеки и делилась секретами, стали чужими. Они звонили, писали, пытались вытащить её в свет, но натыкались на ледяное, вежливое «нет» и в конце концов отстали. Дворовые гулянки, посиделки на лавочке, чьи-то дни рождения — всё это потеряло смысл. Смысл вообще исчез из её жизни, оставив только одну цель, сначала смутную, а потом всё более чёткую.

Она начала тренироваться. Не просто заниматься для общего развития, как делала раньше, а убивать себя физически. Отец устроил ей абонемент в старый зал на окраине, где пахло железом, потом и чужой злостью. Там не было фитнес-бикини, розовых гантелей и мальчиков в белоснежном кимоно. Нет, там были мужики, которые качали силу для каких-то своих, тёмных дел, били по грушам без перчаток и выходили на ринг, как на последний бой.

Там Нина быстро стала своей. Тренер, дядька с разбитым в хрящ носом, сначала косился, но потом, увидев, с каким остервенением она работает, только кивал: «Злость — хороший двигатель. Главное, чтобы она тебя не сожрала».

Она не боялась, что злость её сожрёт. Она сама хотела стать этой злостью. Днём изнурительные тренировки — спарринг, работа с мешками, отжимания на брусьях, бег в гору, пока мышцы не начинали отказывать. К вечеру она едва доползала до дома, но не спала — лежала, смотрела в потолок и ждала темноты.

А ночью выходила на охоту.

Город она знала хорошо — здесь прошло её детство, здесь каждая улица была знакомой. Но теперь она смотрела на него другими глазами. Видела, где скапливаются тени, где продают смерть, где ошиваются те, для кого чужое горе — всего лишь бизнес. Она не знала, как они связаны с убийцами Вовчика, да и не хотела знать. Они были частью этой системы, частью того мира, который уничтожил её брата. Мира, который он ненавидел, с которым боролся, и который в конце концов его сожрал.

Первый раз она выследила двоих у вокзала. Они стояли в подворотне, перебрасываясь короткими фразами, и ждали клиентов. Нина подошла из темноты бесшумно — она научилась двигаться, как кошка, ступать с пятки на носок, чтобы ни один камешек не хрустнул под ногой. Они заметили её слишком поздно. Первый получил коленом в пах, второй — локтем в челюсть, а потом она била, била, била, пока не услышала тот самый хруст, которого ждала, казалось, всю жизнь. Ребра, ключица, пальцы — она ломала всё, до чего могла дотянуться. Не убивала — она была не убийцей,