Сун по имени Чэнь Хэцин и построил корабль, чтобы отправиться в страну своего прежнего перерождения, Китай – увидеть Гору Духов[593]. Корабль построили плохо, и он утонул в море. Это тоже пример того, как, стремясь выдвинуться своими талантами, человек не получил от этого никакого прока, одно поношение. Ходзё Ёситоки боялся Санэтомо, говорил ему: «Ты погубишь мой род!» – и сделал так, чтобы его убил молодой монах Кугё. Когда Санэтомо слагал стихи, он любил старинный стиль «Манъёсю», и его выделяли среди других поэтов как мастера. Тэйка[594], говорят, заметил: «Когда я вижу твои стихи, то чувствую себя неуверенно на том пути, которым иду», – он завидовал Санэтомо. Талант – цветок, он увядает быстро, но плод, то есть мудрость, – полезен ли он? Людям один лишь вред. В Китае тоже те, кого называют мудрецами, были плохими вассалами.

158

Никто не обращает внимания на то, что стихи Хитомаро, сложенные в грустных думах о покинутой старой столице «в Сиге, где плещутся волны», выражают чувства человека, чьи собственные предки служили двору в Оцу[595]. То, что с древних времён при каждом следующем государе дворец переносили на новое место, считалось залогом доброго правления. Вот почему бывали дворцы и с оградой из хвороста, и с оградой из плетёного бамбука и лозы – это не были пышные палаты. Хотя и говорят про дворец момосики – «обнесённый ста рядами оград», но это была просто стена из нагромождённых камней, а за ней государевы покои. С тех пор, как столицу устроили в Наре, вид её стал величественным. Столичный город разделили на восточную и западную часть, он не уступал пышностью дворцу Эпан, где через каждые десять шагов возвышалась пагода[596]. Кроме того, строили храмы, вымаливая благоденствие, – это в обычае у слабых правителей. Эти расходы видны в учетных книгах времён императора Киммэя, когда страна Кудара, желая подольститься ко двору в Наре, доставляла бронзовые статуэтки Шакья Муни, священные сутры, знамёна и шёлковые балдахины[597]. И всё это с такими речами: «Буддийское учение – самое драгоценное среди прочих, его не дано было постичь ни Чжоу-гуну, ни Конфуцию. Добродетельные сердца обретут с ним просветление, прилежно его усваивайте!». Даже государь, хоть душа его и без того была безупречна, поклялся принять буддийский закон, а когда спросил своих слуг, угодно ли это им, все по доброй воле сказали, что это хорошо. Только господин старший советник из рода Мононобэ вышел вперёд и изрёк: «От начала становления нашей страны мы чтили небесных и земных богов, и разве не их милостью правили до сей поры тридцать колен государевых? Если теперь мы впустим чужеземных богов и отдадим им нашу страну, наши здешние божества могут разгневаться». Государь остался доволен его верноподданной искренностью и объявил: «Сообщу об этом тем, кто всё же вознамерится следовать буддийскому учению».

Министр Сога Инамэ сказал, что принимает учение, и свой дом в Мукухаре переделал в буддийский храм[598]. Благодаря его молитвенному рвению три поколения его рода обладали могуществом, не уступавшим власти государя. Но потом Сога Умако организовал убийство императора Сусюна и установил невиданное раньше правление за спиной императрицы, самолично стал управлять дворцовыми делами[599]. Хотя наследным принцем был назначен Сётоку-тайси, он оставался в полном подчинении у Сога Умако, и поскольку помыслы принца с самого начала устремлялись к буддийскому учению, которое было ему близко, в политике он целиком положился на Умако[600]. Даже его «Кодекс законов из семнадцати статей» был всего лишь никчёмной бумагой, и нынешние конфуцианские умы осуждают принца[601], ведь он не спрашивал с Умако за убийство государя, значит, сам повинен в той же мере.

Наследником принца Сётоку был его сын, принц Ямасиро, но он оказался слаб, и хотя императрица Суйко назначила его преемником, Сога Эмиси продвигал в качестве преемника принца Тамуру, предпочитая благодушного человека на троне[602]. Под давлением Эмиси и в результате нападения Сога Ирука[603] принц Ямасиро покончил с собой. Напрасны оказались молитвы его благочестивого отца о счастье и процветании – род пресёкся. Не будь императора Тэндзи и сановника Каматари, пресёкся бы и род японских императоров, потомков богов. Почему-то боги этой страны поддались буддийскому закону, уступили ему землю, и буддизм процветал на ней много веков – теперь уже поздно говорить об этом. Даже прекрасный вид построек в столице Нара меркнул перед статуей Будды Вайрочана в храме Тодайдзи, его фигура возвышалась более чем на пять дзё, а верхушка пагоды уходила за облака. Как раз в это время в горах Митиноку обнаружили золото, оно и покрыло все расходы. Так что Япония давно уже стала буддийской страной.

Дарума и патриарх Шаньдао говорят: «Отбрось всё сущее, вернись к пустоте»[604]. Это очень отличается от того буддийского учения, которое пришло к нам изначально. Даже живой и искренний буддизм, как у Су Дунпо[605], возможно, был создан в поздние века, чтобы учение было людям на радость.

Конфуцианство пришло к нам при государе Одзине[606], но тогда рассказывали, что это всего лишь насаждение добрых нравов, и все были согласны. Когда же оказалось, что конфуцианство противоречит человеческим чувствам и желаниям, тогда это учение сохранилось лишь среди немногих чиновников, которые усвоили его суть и занимались ведением исторических хроник. Такова эгоистичная природа человека, которую трудно склонить к добру, ибо люди желают остаться такими, какие они есть, со всеми чувствами, живущими в сердце. «Кодекс законов» Сётоку-тайси выражал его искренние стремления, и законы императора Котоку также были следствием горячего и ревнивого желания, чтобы Япония стала как та великая могущественная страна (Китай), которой иные государства подчиняются с трепетом и почтением. Вот поэтому в хрониках правления Котоку ясно сказано: путь богов нашей страны отринуть, путь Будды почитать[607]. Это намерение государя видно по его отказу от роскоши и своенравному переносу дворца Нагара в узкое и тесное место[608].

О переносе столицы у меня есть стихотворение:

Из Асуки столицу

Перенести сюда решили.

А нынче, только посмотрите:

Дворец Нагара в Тоёсаки

Песком прибрежным стал.

И правда, взгляните – из моря нанесло песка, и теперь уезды в Икусиме, «на востоке большой, а на западе малый», превратились в один уезд Нисинари – он самый обширный из тринадцати старых уездов[609].

Тэндзи не одобрял перенос столицы и даже императрицу-мать