него самого и в его высочайшем присутствии. Поскольку круглого веера у судьи больше не было, он выходил на помост с обычным складным веером оги. Он рассказывал мне, что с того времени и стали судьи сумо использовать обычный веер. Звали этого человека Этидзэнъя-но Дзиродзаэмон[532], он занимался торговлей и был поставщиком правительства, а состарившись, обрил голову как монах. Меня в мои молодые годы он очень любил. Все борцы сумо ему вежливо кланялись и выказывали почтение. И чемпионы в ранге одзэки, и в более низком ранге сэкивакэ, все называли его «старшим братом» и были ему как дети.

139

Котэй – это человек, который в прошлом написал предисловие к моей работе «Слово о свежих поветриях пути чая»[533]. Раньше он жил в доме напротив, и мы ни одного дня не пропускали, чтобы не заварить чаю и не побеседовать. В своём предисловии Котэй написал: «Чай в порошке вызывает застой в нижнем грудном отделе и ведёт к болезням. Чай сэнтя приносит пользу, поднимая дух, отверзая очи и просветляя сердце». Один из моих знакомых отзывался об этом с большим неодобрением и писал мне из Осаки: «Такие слова следует удалить из предисловия!» Сам этот человек имеет болезненную привязанность к порошковому чаю, будто помешанный.

«Поклонники изящного дружат со свежестью зелёного чая. Он облегчает сердце и услаждает досуг»[534]. Су Дунпо говорил: «Нет такого человека, который может противиться богатству. Но и безделью противиться трудно»[535]. Нехорошо так говорить о…[536]

У старика нет друзей по изящному времяпрепровождению, но зато люди наведываются ко мне и днём, и ночью, приходят и под окно, и к изголовью. Кроме того, есть люди, которые меня понимают, хотя их немного. Обычно те, кого называют литераторами бундзин, не могут по виду определить ни травинки, ни цветка, а звуки, издаваемые птицами и насекомыми, вызывают у них вопрос: «Это кто?» – но вскоре они снова перестают задумываться о таких вещах. Говоря осторожно, они не выходят за рамки книжных наук – может, даже гордятся этим.

Хоть я и говорю, что… скучен[537], но мне нравится одно, другим людям – другое… Это потому, что я – не они, а они – не я. Те люди, которые меня понимают, необязательно занимаются литературой. Это люди, которые вникают в смысл книг и делятся своими сомнениями и мучающими их вопросами. В Восточной столице это славный человек по имени Нампо, он меня понимает. В Киото – Котэй и старина Роан. В Осаке – никого.

140

Турниры по дегустации чая – это безумие, пришедшее к нам после эпохи Сун[538]. Определить победителя и проигравшего очень трудно. В случае порошкового чая всё дело в том, насколько он слаб или крепок, понимание этого следует довести до совершенства. Листовым зелёным чаем участников обносят трижды, и всякий раз вкус и цвет напитка меняются очень быстро, поэтому чай сложно распробовать.

Церемонию с порошковым чаем называют «чайным театром Кабуки». Это и есть театр – кривлянье мальчиков-актёров[539]. Тоскливо смотреть на деланую учтивость и на чашку, к которой присох осадок чая. То, как люди ведут себя в чайном помещении, не похоже на обычную жизнь – порой думается, что наблюдаешь представление фарса кёгэн. Дурацкие объявления о начале каждого этапа действа…[540] Эти нелепости из-за отсутствия вкуса. Гораздо лучше проводить чайные церемонии за городом. В противном случае можно услышать и крики спорящих соседей, и грохот запряжённых лошадьми повозок на большой дороге, и перебранку супругов за стеной или изгородью ближней лачуги, и вопли кошачьей случки, и порой совсем непотребное: звук и запах оттого, что кто-то мочится.

Чай пьют, потому что нравится. А когда люди в городе надевают парадные одежды, чтобы насладиться чайной церемонией, то хозяин и гости словно играют в детскую игру. Следует расхваливать старинную заморскую утварь для чая. Утварь должна быть ценной, но ведь чашка с историей – это просто старый хлам, пусть даже она принадлежала самому Шуню[541]. Больно смотреть, когда для церемонии приспосабливают предметы, изначально предназначенные для другого.

Утварь, сделанную своими руками, следует «пустить по волнам», если она «не стоит на своих ножках», как дитя-пиявка Хируко[542]. Редко, когда что-то из самодельной утвари годно к использованию. Такое детище – результат родительской любви и стараний, и даже если эта утварь не представляет ценности, следует считать её семейным сокровищем.

141

Я слышал выступление уличного артиста, он рассуждал так: «Твоей матери сколько лет? Ах, восемьдесят три? Береги её! Из десятков тысяч людей она одна такая – за золото и серебро другую не купишь. И наоборот, захочешь продать – трёх грошей не дадут». Забавно!

142

В Наниве, на холмах Тамацукури[543], жил один отшельник, любитель чая. В лавке древностей он купил старый закопчённый котелок непонятно какого цвета, принёс домой и отчистил. Когда он попробовал вскипятить в нём воду, котелок стал издавать очень чистый мелодичный звук, так что проходивший вдоль ограды человек даже остановился послушать. Отшельник очень возгордился и, вознамерившись окончательно отчистить свой котелок, стал его тереть и полировать. Оказалось, что он из золота, и к тому же на нём был выгравирован герб Тоётоми Хидэёси – цветок павлонии. Это испугало отшельника, и он обратился к городским властям, хотел отдать им котелок. Его отправили назад и велели хранить вещь у себя, а после никаких распоряжений не последовало.

У золота дурная природа. Его не спрячешь. И днём и ночью оно кочует из рук в руки, доставляя одним радость, а другим горе. Поэтому даже если кто-то говорит, что будет золото копить – растратит всё легко и быстро. Не такова природа золота, чтобы лежать без движения и не расходоваться. Нынче есть богачи, которые копят только долговые расписки, их набирается множество, на десятки тысяч рё. Но если вдруг в мире случится смута, то всё это превратится в бросовые клочки бумаги. Это показывает истинную суть золота: оно может принести счастье, а может и горе.

У медных монет природа добрая. День и ночь они снуют на пользу людям, и те тратят их без оглядки. Нет у мелкой монеты привязанности к чьему-то дому, но люди на это не обижаются. Мелкие монеты жертвуют богам и буддам, они идут на оплату ночлега для нищих, кого-то спасают от голода плошкой риса. В этом и есть добрая природа мелких денег. Немало бедняков, которым не довелось иметь дело с золотом, всё