собой, со светлой кожей, привлекательными чертами – даже такой человек, как Сигэтада, потерял голову. Она опутала и своего собственного сына, господина Санэтомо, и даже своего родного брата Ёситоки – ум у неё был не женский, но он-то и привел к беде.

После этого она снова призывала к себе Сигэтаду, но его мучил стыд. Он представлял себе, как его ненавидит дух сёгуна Ёритомо, и всегда сказывался больным, чтобы больше у неё не появляться. Монахиня тоже чувствовала себя неловко и понимала, что покуда он жив, ей не будет покоя, поэтому приказала его убить, и вся его семья тоже была уничтожена. Оговору подверглись также люди из кланов Вада и Миура, и они все тоже погибли из-за дома Ходзё[502]. То, что простой народ называет «переменчивостью в любви», для госпожи монахини стало поводом к развратному поведению.

Супругой Санэтомо была дочь господина Бомона[503]. Когда ей стало известно о монахине всё, от начала до конца, она попросила разрешения удалиться и отправилась в Киото. Там она поселилась в травяной хижине близ Восьмого проспекта и поля Судзаку и стала истинно верующей монахиней, проводила дни в молитвах. Позже здесь устроили усыпальницу семьи Минамото и приходили сюда поклониться, по сей день это место называют Храмом монахини – Амадэра[504]. Настоятель храма принадлежит к секте Сингон и исполняет службы тщательно, это очень благостный храм.

Ёситоки, спутавшись со своей родной сестрой, заключил отца во владениях Ходзё в Сагами, и таким образом легко заполучил Поднебесную[505]. Ясутоки был умный, но слабый, а Токиёри обратился к Будде, и от него не приходилось чего-либо ожидать[506]. И вот, в девятом поколении появился глупец по имени Такатоки, который в конце концов и привел их род к гибели[507]. Однако кара земных и небесных богов оказалась запоздалой – уж не помогла ли семье Ходзё неведомая людям добрая карма? Такатоки был деспотичен и всегда относился с пренебрежением к политике императорского двора, чем вызвал сильный гнев императора Го-Дайго. Го-Дайго вынашивал планы противостояния, но его замысел раскрылся, и он был сослан на далёкий остров Оки – как это прискорбно!

Прежде всего в Камакуру вызвали дайнагона Рэйдзэя и устроили ему допрос[508]. Он сложил стихи:

Да мог ли я помыслить,

Что вы пытать хотите

Не о пути поэта,

«Дороге в Сикисиму»,

А о делах мирских?

«И то верно!» – подумал Камакурский властитель и отпустил его назад в столицу. Очень, очень неразумно! Рэйдзэй говорит про «путь Сикисима», и что он посвятил себя только поэзии – но как же быть с его чиновной должностью? Разве к нему не имеют отношения «мирские дела»? Такие стихи мог бы сочинить монах. И то, что Такатоки счёл эти стихи достаточным оправданием и отпустил пленника, выставляет его глупым стратегом, чей дом должен был в конце концов пасть.

134

Досадно, что поэзия – это то, чем занимаются «обитающие на облаках» люди при дворе, которые носят шапки согласно чину и ведать не ведают о пути самурая. Забыв о боевых умениях, они стали игрушками в руках людей военных, и хотя правители называют себя государями, у них в почёте лишь то, что пристало женщинам.

Император Дзимму основал свою столицу в Ямато, император Юряку был отважен и покорил провинции, император Тэндзи славился как справедливый правитель, и все они совершали подвиги и слагали об этом песни[509]. А те, кого называют «воинами в век конца закона»?[510] Когда была разрушена Камакура и под угрозой оказалась резиденция правителей в Рокухаре, генералам из восточных земель, которые осаждали замок Тихая – и высокого, и низкого звания, – всем рубили головы в долине реки у проспекта Рокудзё. Тогда низкородный самурай по имени, кажется, Сакаи, который должен был принять смерть самым последним, сложил стихи – вот это настоящая поэзия!

При жизни в этом мире

Иные преуспели

Я их числа не множил.

Но неизбежна доля

Стать жалкой горстью праха[511].

Прекрасно! Прекрасно и печально! Оказавшийся под началом глупых военачальников солдат стоял в одном ряду с ними, чтобы заплатить за грехи – как жаль его! Будь то грамотеи-сановники или военные, всё равно: только то, что рождается из самого сердца, становится поэзией.

Что же касается образованных людей, то был случай с одним высоким сановником. Когда Минамото Ёсииэ вернулся в столицу, покарав супостатов в Муцу[512], у ступеней дворца ему приказали: «Расскажи истории о войне!» – и тогда он повиновался, поведав в подробностях всё, что случилось за девять лет. Тот сановник сказал только: «Умелый воин, а законов войны не знает». Говорят, что Ёсииэ, услышав такие слова, сразу пришёл к высокому сановнику, стал его расспрашивать и изучать военное дело. А сановник был Оэ Масафуса[513], он и стихи слагал хорошие, и на дворцовой службе его ценили, и он даже мог преподавать военную стратегию.

Нынче стихи вака слагают придворные, а стихотворными цепочками рэнга занимаются самураи – так разделилось. Но и стихотворения вака, и цепочки рэнга стали слабоваты, там одно лишь подражательство. Не это ли следует назвать «эпохой конца закона»?

135

Однажды я шёл по мосту Тэндзинбаси в Осаке и увидел на водной глади лодки, из которых неслась песня корабельщиков: «Янра, мэдэта!»[514] Покрытые лаком судёнышки следовали в сторону востока, они были украшены гербами князя Симадзу, а также развевающимися лиловыми стягами с гербом-павлонией Тоётоми Хидэёси[515].

Риссай[516] имел дачу в Китано и, придя к нему в гости, я рассказал: «Вот что я видел недавно. Говорят, что в княжестве Сацума есть потомки Хидэёри – это были они?» В ответ он поведал, что одна служившая у него женщина, которая умерла в девяносто лет, слышала рассказы своей восьмидесятилетней матушки. Та в восемнадцатилетнем возрасте поступила в дом Кимуры[517] и стала доверенной служанкой госпожи. Будто бы в тот день, когда Кимура погиб в бою, он с женой выпил прощальную чарку сакэ, и, наказав ей тоже поступить достойно, сел в седло и ускакал. Жена тоже вышла из ворот, чтобы проводить его, и сказала только: «Ждите, уже скоро». Оглянувшись назад, он мог видеть, как она пронзила себе горло кинжалом. Потрясённые служанки унесли тело в дом. А Кимура пришпорил коня и помчался на поле боя. Когда, казалось, он