же умудряются в нескольких поколениях сохранять то, что унаследовали от предков. Дома нуворишей порой на глазах обращаются в ветхие строения, потому что люди не справляются с золотом и его характером. Таким людям не стоит и мечтать о богатстве.

143

Храм Золотой земли Контиин на здешних горах получил своё название от настоятеля Хонко[544]. Давным-давно сёнагон Синдзэй, у которого было множество отпрысков, отправил сына по имени Токихиса в край Митиноку[545]. Поскольку он был мягок нравом и красив лицом, местные люди его жалели, и когда он возвращался в столицу, поднесли в качестве прощального подарка целый мешок золотого песка – его было столько, что он сыпался на дорогу. Очистившись от прегрешений, Токихиса поселился здесь в горах, а золото зарыл в землю под своим жилищем. Дух золота тоже был глубоко погребён, и его дурной нрав не мог проявиться во всём буйстве.

144

В Осаке был один врач, он пользовал женщин, которые хотели скинуть плод. Этот врач был из семьи с давними корнями, но наследников не имел, поэтому дом после него пришёл в упадок, а через шесть лет и вовсе развалился. Наконец появился человек, который затребовал это имение. Он сломал дом, перекопал землю и всё вычистил. В земле обнаружилось углубление, и мотыга натолкнулась на что-то очень твердое. Попробовали копать дальше, а там оказался старый кувшин, какие делают в провинции Бидзэн. Внутри был ещё один сосуд, полный золота. Человек этот обратился к властям, чтобы сдать золото, и оставил его в управе. Позже его пригласили и отдали половину золота ему, как хозяину земли, а другую половину разделили между пятью или шестью работниками, которые выкопали кувшин. Такое уж у золота обыкновение – не сидеть запрятанным.

Некий знакомый мне врач как раз в это время пришёл в городскую управу для осмотра пациента и слышал, что всего там было двести семьдесят рё золота.

А вот ещё был случай: в деревне Намба шла полем продажная женщина, оступилась, упала – а там яма, и в ней что-то поблёскивает[546]. Женщина взяла это – там оказалось около десяти рё золота. Люди узнали, где это место, и один за другим стали ходить туда и копать, всего добыли около двухсот рё. Когда об этом сообщили в городскую управу, то было указание каждому добывшему золото оставить его себе. А продажная женщина выкупила свой контракт и вернулась в родительский дом. Остальное же золото, в руках игроков и бандитов, за два-три вечера было проиграно и растрачено. Как ни говори, такова природа золота – не может оно притаиться и сидеть тихо.

145

Лекцию Нанкаку о китайских стихах пришёл послушать Мабути[547]. После того, как лекция закончилась, Мабути придвинулся поближе и обратился к Нанкаку:

– Ваша слава как автора китайских стихов, учитель, превосходит славу великих поэтов прошлого и настоящего. Жаль только, что вы не отказываетесь от танской манеры сложения стихов[548] в пользу древней китайской поэзии.

Нанкаку усмехнулся:

– Удивительные вещи я от вас слышу. Уровень поэзии ранней эпохи Тан столь высок, что достичь его сложно. Следует подражать не ранней эпохе Тан, а среднему периоду. В позднюю эпоху Тан опять наступил упадок. А какой период эпохи Тан имели в виду вы?

Мабути ответил:

– Сегодня на лекции вы упоминали стихотворение «Страшусь осеннего ветра на реке Фэн»[549]. Смысл его исчерпан первыми двумя строчками:

Ветер с севера гонит белые облака —

Тысячи ри надо брести, пока перейдёшь реку Фэн.

Последние две строки похожи на пояснение к первым:

Струны сердца трепещут при виде опавших листьев.

Осени зову внимать – невыносимо.

Я думаю, что эта «болезнь», эта проблема стиха, существует с момента установления формы из шести строк по четыре слова.

Нанкаку ничуть не смутился и со вздохом заметил:

– Даже если бы я родился на тридцать лет позже, всё равно не был бы столь учён, как вы[550].

После того, как в нашей стране сложилась форма вака, в которой тридцать один слог, в некоторых прекрасных стихотворениях добавляли словесные украшения, например такие: «Как волочащийся, длинный хвост горного фазана в горах распростёртых…»[551] А ведь суть стихотворения – тоска долгой ночи, проведённой в одиночестве, но о ней до конца не говорится.

Пятьсот и шестьсот лет назад просто вычерпывали всё, что на сердце лежит, и говорили в стихах то, что думалось. Вроде тех историй, которые рассказывают дешёвые проститутки – подробно и скучно, невмоготу слушать. Не в силах сдержать свои чувства, поэты выражали их и в долгих песнях, используя сотню слов, но могли и короткими словами облегчить сердце: «С той стороны, где дом родной, приходят облака…»[552]

Стоя у реки, Конфуций сказал: «Всё течёт как вода, не прекращая своего движения день и ночь»[553]. Не зная об этом, Хитомаро избыл свои думы и чувства строками: «Как та волна, что, набегая, исчезает…»[554] В нашем языке много слов, но Хитомаро без труда выразил свои чувства меньшим количеством иероглифических знаков, чем Конфуций. И напротив, в превращении чего-то малого в долгую песню – суть интереса к сложению стихов. Нынешние поэты вака этого не умеют, жалкие и ничтожные…

146

Даже по поводу цветов и птиц того или иного сезона придуманы правила, согласно которым их можно упоминать в стихах. Но несмотря на всякие правила, они сами знают свою пору: птицы поют, когда хотят, а цветы расцветают. В середине зимы у сливы набухают почки, а во втором месяце она смотрится в зеркало вод, тоскуя о наступившей старости, и потом, наконец, роняет цвет. Соловей прилетает с гор, сперва робко щебечет своё хитоку-хитоку у садовой ограды[555], а потом наступает первый день весны, голос его звучит увереннее, и когда горы облачаются в летний наряд, он издаёт сладкие трели – его ценят именно за гладко льющееся пение в эту пору.

В глуши деревенской, в горах

Я поселился, и вот,

Знаю теперь: соловей —

Птица такая, что целое лето

Не умолкая поёт.

Так по-детски я сложил, но люди сказали, что звучит свежо. Некоторые даже просили, чтобы я своей рукой написал им эти строки.

В стихах людей, которые не замечают происходящего вокруг, соловей поёт только весной, а уже в пятом месяце его голос слабеет. Но ведь