Но более всего тут играет роль его способность выпускать на волю свою душу, становиться тем пресловутым «натянутым нервом», когда его голос — это и есть он сам. Я вообще не знаю больше никого из исполнителей, кто был бы насколько неотделим от собственной песни. Все, абсолютно все артисты и исполнители в той или иной степени рисуются перед слушателями. Играют. Вот Цоя взять — самовлюбленный рисовщик чистой воды. А Высоцкий так просто не умеет, артист в общепринятом смысле — это не про него. Кстати, уже кем-то было подмечено, что даже в фильмах он играет всегда только самого себя. Такой вот он — пронзительно честный, с каждой ролью лишь открывающий очередную грань своей натуры.

Но что же именно меня привлекает в нем? Магу Разума дано видеть человеческую суть, что, конечно же, в известной степени страхует от самообмана. Я знаю, что он далеко не иисусик. Знаю, за что осуждала его людская молва — и это далеко не только зависимость. С обывательской точки зрения Высоцкий не являлся образцом добропорядочного гражданина. Еще до Влади за ним тянулся шлейф некрасивых историй, связанных с женщинами… Мне бы не составило труда узнать подробности, но не могло быть и речи о том, чтобы собирать на него досье. Маги Разума не поступают таким образом. Мне достаточно того, что я ЧУВСТВУЮ этого человека. Как говорили в фильме «Аватар»: «Я тебя вижу» — это означало признание в любви. Да, я вижу. Вижу его таким, какой он есть, без всякого флера. Вижу — и принимаю. Это еще учитывая то, что мне о нем известно намного больше, чем его современницам.

Кроме того, наши с ним магические вибрации удивительным образом совпадают. Это значит, что наше восприятие мира на тонком уровне очень похоже. А тут, в Тридесятом царстве, непостижимые законы магии работают так, что двоих таких людей будет неизменно притягивать друг к другу… Я давно это подметила. Так зачем же торопить события? Нужно просто ждать, и все произойдет само собой.

Когда Марина молча, ни с кем не попрощавшись, отбыла в свой мир, образ жизни Высоцкого ничуть не изменился. Также он посещает Аквилонию, ходит в гости к разным историческим личностям, которые о нем, кстати, очень высокого мнения. Владимир Семеныч охвачен жаждой познания и творческим огнем, и ритм его жизни я назвала бы очень бурным. Частенько я замечаю, что по ночам в его апартаментах горит свет. Это он пишет свои песни…

Мы иногда сталкиваемся на лестнице. Он широко улыбается и неизменно спрашивает, как делишки, как мои гаврики, а я… я немного смущаюсь и робею, но и наслаждаюсь этим чувством, этим трепетом, когда бабочки в животе начинают весело порхать. Он, конечно же, ни о чем не догадывается… И вообще, кажется, относится ко мне с каким-то излишним почтением, которое мешает нам непринужденно продолжать нечаянный разговор. Если он поднимается, то обычно, закончив обмен любезностями, говорит: «Ну, побегу, а то строчки улетят!» — и показывает мне сжатую ладонь, словно там у него бьются, стремясь улететь, пойманные слова песен. И я в ответ желаю ему успеха… И что-то неизменно мешает мне сказать: «Владимир, вы бы показали мне какую-нибудь песню…». Хочется рассказать, что я хорошо знакома с его творчеством, что знаю целые песни наизусть. Но… из благоговения перед его творчеством я этого не делаю. Он же выпустит тогда этих драгоценных пташек, что если потом не поймает? Нельзя его задерживать, пусть он донесет их, выпустив затем на бумагу, чтобы, прирученные, зазвучали они под его гитару… Если же поднимаюсь я, то он прощается так: «Побегу, нас ждут великие дела!» — и подмигивает мне. И я всякий раз думаю: «Кого это „нас“? Не о себе же он во множественном числе?». Мне нравится думать о нем, и нравится чувствовать себя влюбленной.

Белочка моя, вот странность, словно бы вообще забыла о моей любовной коллизии. Зря я опасалась, что она будет настойчиво подталкивать меня к сближению с моим «предметом». Кукла приходит, делится новостями, и мне весело, когда я слушаю ее легковесный лепет.

Однажды вечером ко мне постучались. Я удивилась, когда, открыв дверь, увидела на пороге Митю. Он держал в руках листок бумаги и был странно взволнован и даже, кажется, смущен.

— Добрый вечер, Анна Сергеевна… Можно к вам?

— Конечно!

Митя прошел, теребя в руках листок. Прошел в гостиную, сел в кресло. Нервно взъерошил волосы.

Я устроилась напротив. Интересно, почему он пожаловал в такой час? Днем мы виделись, и даже перекинулись парой фраз. Его официальная подруга Ася, как обычно, маячила рядом, ревниво приглядывая за своим дружком. Сейчас он какой-то другой… Повзрослел мальчишка. Вон и пушок уже над губой пробивается. А ведь был сущим дитем, когда мы отправились в тот судьбоносный поход… Сейчас на его лице отчетливей выступили скулы, линия подбородка стала тверже, плечи раздались, да и сам он значительно вырос. Я вдруг отчетливо увидела, что он стал очень походить на Серегина… И отчего-то стало отрадно от этого факта. И, глядя на Митю, такого странно взволнованного, я испытала материнскую нежность к этому юноше, и гордость за него. Но что же привело его ко мне в столь неурочный час? С Димой мне приходилось общаться чаще, и насчет него все было ясно и понятно. А вот Митя… «Уж не упустила ли я чего?» — вдруг закралась тревожная мысль. Мы давно не разговаривали с ним по душам. Я не замечала, чтобы его что-то беспокоило. И вот он пришел ко мне для какого-то важного разговора…

Митя молчал и ерзал, на его смуглых щеках выступил румянец. Он держал листок бумаги так, словно это было какое-то сокровище. Я заметила, что на одной стороне листка что-то написано. Ну интрига! Мальчишка явно не решался изложить свою проблему, и интуиция подсказала мне, что дело касается чего-то сокровенного.

Неловкое молчание несколько затянулось, и я решилась его нарушить:

— Митя, а что это у тебя в руках?

— Это… это… — он как-то стыдливо всмотрелся в написанное, расправляя листок на коленях. — Это песня, Анна Сергеевна… — Он воззрился на меня с какой-то испуганной улыбкой.

— Песня? — улыбнулась я. — А что за песня?

— Это… моя песня… — пробормотал Митя, снова краснея. — Я написал ее. И вот… решил вам показать… Аська не знает… Я ей не показывал… Боялся, она будет смеяться… — Митя вздохнул, словно переводя дух после того, как