опасностью. Не серый закон. Не старый лаз. Не отчёты с вырезанной правдой. Я.

— Завтра полдень, — сказал Варр.

— Астор вернулся?

Керен ответил:

— Пока нет.

Конечно.

Совет выбрал время без него.

Нэйт стоял у колодца. Я не заметила, когда он подошёл, но он уже читал лица взрослых. Детям на заставе не нужны были объяснения, чтобы понять: происходит что-то плохое.

— Что они придумали? — спросил он.

— Разбирательство, — сказала я.

— Против вас?

— Да.

— Из-за нас?

— Из-за тех, кто боится, что вы заговорите.

Он посмотрел на женщин у сторожки, на Варра, на Керена, потом на меня.

— Я скажу.

— Что?

— Завтра. На разбирательстве. Скажу про Лодара, про Рика, про зов. Про Мариса тоже, если Руми не сможет.

— Нэйт…

— Что? Вы же хотели имена. Вот я и скажу своё.

Его решимость была неправильной. Слишком острой. В ней было не только мужество, но и желание броситься под удар первым, чтобы младших не тронули. Руми был прав: Нэйт всё время стоял впереди.

Я подошла к нему.

— Ты не обязан закрывать всех собой.

— А кто обязан? Вы?

— Я взрослая.

— Взрослые всё время так говорят, когда собираются решать без нас.

Я не нашла ответа сразу. Он отвернулся и пошёл к бараку.

Вечер прошёл в подготовке. Я переписала документы ещё раз, сделала отдельную связку для Керена, одну оставила у Варра, третью спрятала в старой нише за печными камнями в сторожке. Женщины по очереди повторяли свои рассказы, чтобы завтра не сбиться от страха. Рана всё время держала Саю за руку. Милада сидела молча, перебирая пуговицу Олли. Ориана составляла список вопросов так хладнокровно, будто всю жизнь ждала дня, когда её горе станет доказательством.

Астор не вернулся.

Сначала я прислушивалась к каждому стуку копыт за воротами. Потом перестала. Злость оказалась полезнее ожидания. Она не просила у дороги милости.

Перед сном ко мне пришёл Руми.

— Нэйт злой, — сообщил он.

— Знаю.

— Он говорит, если завтра Совет заберёт вас, он укусит главного.

— Пусть не кусает. Главный может оказаться невкусным.

Руми посмотрел на меня, понял, что это шутка, и впервые за день улыбнулся так быстро, что улыбка тут же спряталась.

— Я скажу про Мариса, если надо.

— Только если сам захочешь.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Он удивился.

— Вы?

— Да.

— А взрослые боятся?

— Часто. Просто не все честно говорят.

Он подумал, потом протянул мне белого волка, которого привезла Эвена и которого он отмыл.

— Пусть будет у вас до завтра. Он был её, теперь пусть слушает нас.

Я приняла игрушку.

— Хорошо.

Руми ушёл. Я положила белого волка рядом с костяной пластиной Ильмы и красной книгой. Странный маленький совет на моём столе: сломанный знак чужой милости, детский оберег от зова и книга, где дети ещё были чьими-то сыновьями и дочерьми.

Утром застава проснулась рано.

Небо было низким, с тяжёлыми облаками. В воздухе пахло мокрой землёй и дымом. Дети двигались тише обычного. Даже Рык, временно отстранённый от младших, не кричал во дворе, только ходил возле навеса с лицом человека, который ждёт удобного момента вернуть себе власть.

В полдень залом стала большая оружейная.

Там убрали стойки с копьями, поставили длинный стол, принесли три стула для представителей Совета. Валтер приехал сам. В тёмном плаще, с тростью, с сухим лицом человека, которому неприятно находиться среди грязи и детских глаз, но который готов потерпеть ради победы.

Эвена приехала с ним.

Она вошла в оружейную не как обвинительница, а как оскорблённая женщина, вынужденная защищать детей от моей опасной жалости. Белые руки сложены на груди, платье простое, дорожное, без лишней роскоши. Она умела выбирать образы. Сегодня она была не будущей хозяйкой, а заботливой свидетельницей.

Астора не было.

Валтер оглядел помещение.

— Начнём.

Меня поставили перед столом. Не посадили. Это тоже было частью игры: стоящий человек быстрее устаёт, хуже держит лицо, чаще выглядит виноватым. Я решила, что буду стоять столько, сколько нужно.

Слева от меня расположились женщины. Милада, Рана, Ориана и ещё несколько. Справа — дети, которым Варр разрешил присутствовать после долгого спора. Нэйт стоял впереди. Ильма рядом с ним. Руми держался за её рукав и не выпускал из рук Клыка. Белого волка он оставил мне. Я спрятала игрушку в сумку, не зная зачем. Может быть, чтобы помнить: даже вещи могут менять сторону.

Валтер начал с обвинений.

Слова шли ровно, сухо, как вода по камню. Самовольное вмешательство. Нарушение порядка. Давление на женщин. Воздействие на серых волчат. Попытка подорвать доверие к Совету. Личная месть после расторжения брака.

Когда он произнёс “после расторжения брака”, Эвена опустила глаза. Идеально. Скромно. Так, чтобы все вспомнили, кем я была вчера: брошенной женой, женщиной без наследника, удобной фигурой для обвинения в зависти.

— Ливия Сорн, — сказал Валтер, — признаёте ли вы, что собирали сведения среди женщин слабых ветвей?

— Признаю.

В зале прошёл шорох.

— Признаёте ли, что беседовали с серыми детьми без разрешения Совета?

— Признаю.

— Признаёте ли, что своими действиями усилили тревогу на заставе?

— Нет.

Он поднял брови.

— Нет?

— Тревога здесь была до меня. Я только перестала делать вид, что её нет.

Эвена мягко вмешалась:

— Ливия, никто не отрицает, что вы пережили тяжёлые дни. Но боль после развода могла исказить ваше восприятие. Вам хотелось найти новый смысл, новую цель, возможно, даже способ доказать Астору, что он ошибся. Это понятно по-человечески. Но дети не должны становиться способом вернуть себе значимость.

Она говорила так убедительно, что я почти восхитилась. Почти. Если убрать факты, её версия выглядела красивой: отвергнутая женщина, ищущая месть через слабых детей. Стая с радостью поверит, потому что такая история проще, чем признание, что много лет взрослые ломали тех, кого должны были защищать.

— Значимость мне вчера вернул Нэйт, — сказала я. — Когда назвал своё имя. А не Астор.

Нэйт дёрнулся, но не отступил.

Валтер постучал тростью.

— Мы здесь не для красивых фраз.

— Тогда начнём с документов.

Я положила на стол копию усиленного закона с подписью Астора, выписку из серой книги и переписанный первый отчёт Лодара.

— Вот распоряжение, по которому детей начали отправлять на Серую заставу с восьми лет. Вот список тех, кто не вернулся. Вот первый отчёт о ночи,