— Не та, что вы показывали альфе. Другая. До серых обложек.

Варр нахмурился.

— Откуда ты о ней знаешь?

Нэйт пожал плечом.

— Лодар говорил. Когда был жив. Сказал, раньше детей записывали не по меткам, а по матерям. Чтобы не потерять, откуда они.

Женщины замерли.

— Где она? — спросила я.

Варр провёл рукой по лицу, потом посмотрел на Нэйта.

— Если такая книга была, её могли убрать в старый архив.

— Старый архив — это где? — спросила Милада.

— Под оружейным сараем. Там сыро, половина полок сгнила. После введения серых журналов туда почти не спускались.

— Значит, идём, — сказала я.

Варр покосился на мою повязку.

— Вам бы не ходить по подвалам.

— Я уже поняла, что на этой заставе самое важное всегда лежит там, куда мне не советуют идти.

Он хотел возразить, но вокруг сидели женщины, и у каждой в глазах было имя. Не просьба даже. Требование, которое они сами ещё боялись произнести. Варр взял фонарь.

— Пять минут. И без детей.

— Нет, — сказал Нэйт.

— Нэйт.

— Я знаю, где нижняя полка. Лодар мне показывал. Без меня дольше будете искать.

Варр посмотрел на меня так, словно хотел, чтобы я проявила взрослое благоразумие. Я посмотрела на Нэйта. Он был бледен, но решителен. Для него это было не любопытство. Это была возможность открыть книгу, где дети ещё принадлежали не службе, а тем, кто их любил.

— Он пойдёт, — сказала я.

Варр раздражённо выдохнул, но спорить при женщинах не стал.

Старый архив пах сырой доской, пылью и землёй. Мы спустились по узкой лестнице под оружейный сарай: впереди Варр с фонарём, за ним Нэйт, потом я, придерживая бок, и Милада с Орианой. Остальным женщинам пришлось остаться наверху, иначе тесный подвал не выдержал бы нас всех.

Полки там действительно гнили. Старые книги стояли вперемешку с обрывками ремней, сломанными сигнальными пластинами, коробками с треснувшими печатями. Варр ругался себе под нос, вытаскивая одну связку за другой. Нэйт сразу полез к дальней стене, где нижняя полка почти касалась пола.

— Здесь, — сказал он. — Лодар говорил, с красной нитью.

Мы нашли её не сразу. Пришлось перебрать три стопки, поднять прогнившую доску, оттащить ящик с ржавыми скобами. Когда Нэйт наконец вытянул толстую книгу в потемневшей кожаной обложке, красная нить на корешке была едва видна под слоем грязи.

Он положил её на ящик.

Я открыла первую страницу, и меня пронзила простая, почти невыносимая разница.

В серой книге были столбцы: возраст, основание, срок, долг.

В этой — имена матерей.

“Олли, сын Милады из нижнего двора. Боится грозы. Слышит дальний звон перед бурей.”

Милада закрыла рот ладонью. Её плечи задрожали.

Следующая запись:

“Сая, племянница Раны. Видит следы тени у воды. Любит красные ленты. Не разлучать с вещами из дома без нужды.”

Рана наверху ждала, не зная, что внизу уже нашли её боль, записанную человеческой рукой.

Мы листали дальше. Записи были сделаны разными почерками: старшими наставниками, писцами, возможно, женщинами, которые ещё помнили прежний порядок. Там было то, что не помещалось в серые журналы: кто боится темноты, кто лучше слышит ветер, кому нельзя кричать в спину, кто начинает заикаться от громких приказов, кто делит хлеб с младшими, кто всё время спрашивает о матери.

Нэйт стоял рядом и не дышал.

Я нашла его не сразу. Листы с годами сбились, часть страниц была испачкана. Потом красноватая черта на полях привела к нужной записи.

“Нэйт, сын Миры из крепостной бельевой. Ранний зов сильный. Упрям. За младших дерётся. Мать просила передать: если будет злиться, дать ему работу руками, не запирать одного.”

Я прочитала про себя, не вслух. Но Нэйт, кажется, понял по моему лицу.

— Что там?

Я посмотрела на него.

— Твоя мать знала тебя очень хорошо.

Он резко потянул книгу к себе.

— Покажите.

Я показала пальцем строку. Он читал медленно. Губы двигались беззвучно. Когда дошёл до слов “не запирать одного”, рука его легла на страницу, закрывая запись.

— Она сказала это?

— Здесь так написано.

— Они всё равно запирали.

Голос у него стал плоским, без детской злости. Именно это было страшнее.

Милада вдруг положила ладонь ему на плечо. Нэйт напрягся, но не скинул её. Возможно, потому что она не жалела его громко. Просто стояла рядом, женщина, потерявшая своего сына, и держала руку на плече другого мальчика, которого его мать просила не оставлять одного.

— Надо вынести книгу наверх, — сказала я. — Переписать имена.

— Всю? — спросил Варр.

— Всю.

— Это займёт дни.

— Значит, начнём сегодня.

Нэйт перелистнул ещё несколько страниц и вдруг замер.

— Ильма.

Я наклонилась.

Запись была короче, чем у других, будто сделана поспешно.

“Ильма. Мать — неизвестна по документам Совета. Девочка доставлена после ночного пожара у дальнего ручья. Говорит мало с чужими, поёт, когда боится. При ней была половина медной подвески с именем…”

Дальше край страницы оказался размыт водой. Имя почти исчезло. Видна была только первая буква: “М”.

Нэйт выругался так, что Варр резко посмотрел на него, но не стал одёргивать.

— Она помнит? — спросила я.

— Не говорит.

— Может, не может.

— Это одно и то же здесь.

Мы подняли книгу наверх.

В сторожке женщины встретили нас молча. Когда Милада показала им первую запись об Олли, тишина сломалась. Не рыданиями, не криком. Женщины просто начали подходить к столу по очереди, искать имена, узнавать детали, которые могли знать только матери, тётки, бабушки, старшие сёстры. Красные ленты. Корки с солью. Страх грозы. Привычка спать у стены. Любимая песня. Кривой палец после падения с забора.

Серый закон держался на том, что у детей отнимали не только дом. У них отнимали подробности, которые делают человека человеком.

Теперь эти подробности возвращались.

Ильма стояла у двери. Я видела, как она смотрит на книгу. Взгляд не отрывается, но ноги не идут. Руми рядом с ней теребил ухо Клыка.

— Ильма, — тихо позвал Нэйт. — Там есть про тебя.

Она покачала головой.

— Не надо, — сказал он сразу, удивительно мягко для себя. — Если не хочешь.

Она стояла ещё долго. Потом подошла к столу. Женщины расступились. Я открыла страницу, где была её запись, и повернула книгу так, чтобы она могла видеть.

— Здесь мало, — сказала я.