ушло, но в нём впервые появилась настороженная попытка понять, что именно происходит. Варр у колодца не двигался. Рык стоял у навеса с таким лицом, словно хотел вмешаться, но не знал, на чьей стороне безопаснее быть.

Эвена это тоже почувствовала.

— Хорошо, — сказала она. — Я уеду. Но не думай, Астор, что крепость примет происходящее здесь как твой личный каприз. Совет спросит, почему серым детям позволили диктовать волю альфе, а бывшей жене — поднимать старые бумаги.

— Пусть спрашивает.

— Спросит не только Совет.

Её взгляд на миг задел меня. В нём было обещание. Не громкое, не яркое, но достаточно ясное: она уезжает не потому, что проиграла. Она уезжает, чтобы ударить из места, где у неё больше власти.

Люди рода Роут закрыли сундук. Никто не стал поднимать из грязи деревянного волка, которого Нэйт бросил в лужу. Руми всё ещё смотрел на него, и я поняла, что мальчику больно не за Эвену и не за подарок, а за саму игрушку. В его мире сломанные вещи имели душу, потому что целых почти не было.

Когда повозка Эвены покатила к воротам, Руми осторожно подошёл к луже. Он посмотрел на Нэйта, будто спрашивал разрешения. Тот скривился, но кивнул. Мальчик поднял испачканного деревянного волка двумя пальцами и отнёс к крыльцу кухни.

— Зачем? — спросил Нэйт.

— Он не виноват, что она его принесла, — пробормотал Руми.

Я отвернулась к стене, чтобы не смотреть на ребёнка слишком пристально. Иногда сердце ломается не от больших речей, а от того, как маленький мальчик жалеет игрушку, подаренную женщиной, которая только что угрожала ему и его друзьям.

Астор подошёл ко мне, когда ворота закрылись за повозкой.

— Что она тебе сказала?

Я посмотрела на него и вдруг поняла, как легко было бы сейчас переложить всё на него. Рассказать, потребовать защиты, заставить выбирать вслух. Но это было бы слишком просто и слишком похоже на старую меня, которая несла тревогу мужу и ждала, что он решит, как правильно.

— Сказала, чтобы я убрала себя отсюда сама, — ответила я. — Иначе покажет тебе, почему этих детей нельзя оставлять живым сердцем стаи.

Астор не стал делать вид, что не понял угрозы.

— Живым сердцем, — повторил он.

— Да.

Он повернулся к детям у барака. Те тут же насторожились. Даже Руми, стоявший у кухни с грязной игрушкой в руках, спрятал её за спину.

— Она знает о них больше, чем должна, — сказал Астор.

— Она спросила о документах слишком быстро. Значит, знала, что они есть, или боялась, что я их найду.

— Документы Совета проходят через много рук.

— Но подарки детям она привезла не от имени Совета. От себя.

Он промолчал, и я увидела: он тоже складывает эти куски. Не так быстро, как мне хотелось бы. Не с той решимостью, которую я хотела бы видеть. Но уже складывает.

— Мне нужно вернуться в крепость, — сказал он.

Я встретила его взгляд.

— Конечно.

Он понял, что я услышала не просто сообщение, а уход.

— Не так, как ты думаешь.

— А как?

— Я должен проверить, кто получил запросы с заставы, кто изменил отчёт Лодара и почему Эвена знала о бумагах.

— И пока ты будешь проверять в крепости, здесь останется Рык, который приказал Нэйту молчать, Варр, который привык выбирать меньшее зло, дети, которые боятся новолуния, и я с семью днями, которые Совет постарается сократить.

Астор провёл ладонью по ремню у пояса. Жест был сдержанным, но знакомым. Когда он так делал, значит, приказ уже созрел, но он ещё решал, насколько жёстко его произнести.

— Я оставлю двух своих воинов.

— Для защиты или надзора?

— И того, и другого.

— Честно.

— Ты просила правды.

— Я просила её семь лет.

Он принял это молча. Не отвёл глаз, не попытался оправдаться, не сказал, что сейчас не время вспоминать наш брак. И именно поэтому старая боль вдруг поднялась снова, глухо и тяжело. Было бы легче, если бы он оставался только холодным. Холодного мужчину проще ненавидеть. Сложнее смотреть, как в нём поздно, медленно и неровно просыпается совесть.

— Ливия, — сказал он, — если Эвена решит ударить, она ударит не по мне. По тебе. Или по ним.

— Я знаю.

— Ты не знаешь рода Роут.

— Зато я знаю женщин, которые улыбаются перед залом и режут словами так, чтобы не осталось следов.

Его лицо дрогнуло. Наверное, он вспомнил наш развод. Эвену возле его плеча. Её “сочувствие”. Мою подпись под расторжением.

— Я вернусь до ночи, — сказал он.

— Не обещай того, что зависит не только от тебя.

— Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

Раньше я бы сохранила эти слова, как когда-то сохранила его “ты ждала”. Перебирала бы их в памяти, искала тепло, приписывала ему чувства, которых он не произнёс. Теперь я только кивнула.

— Делай.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом позвал двух воинов и отдал короткие распоряжения. Один должен был остаться у ворот, второй — при архиве. Варру он велел не допускать исчезновения ни одной бумаги. Рыку — временно отстраниться от работы с младшими до проверки. На этом месте двор дрогнул. Рык побагровел.

— Альфа, — сказал он, — вы отстраняете наставника по словам бывшей жены и серого щенка?

— Я отстраняю тебя до выяснения, почему в первом отчёте Лодара есть сведения, которых нет в документе Совета.

Рык открыл рот, но Варр шагнул рядом с ним.

— Выполни.

В глазах Рыка мелькнуло такое зло, что я невольно посмотрела на Нэйта. Мальчик тоже видел. И, кажется, был не удивлён.

Астор уехал через полчаса.

Его отряд поднял с двора влажную пыль, копыта стучали по камням, пока не исчезли за воротами. Я стояла у сторожки и смотрела ему вслед, не позволяя себе думать о том, вернётся ли он. На заставе оставались дела, которые не могли ждать мужского раскаяния.

Первой ко мне пришла женщина в тёмном платке.

Я увидела её у ворот через час после отъезда Астора. Она стояла рядом с возом, на котором лежали мешки с крупой и связки сухих кореньев для кухни. Невысокая, сутулая, с руками, испещрёнными следами работы. Варр говорил с ней у караульной будки, и по тому, как она всё время оглядывалась на двор, я