Когда я подошла, она прижала ладонь к груди.

— Ливия Сорн?

— Да.

Она посмотрела на Варра. Тот стоял рядом, не вмешиваясь.

— Мне сказали… — женщина запнулась. — На нижнем тракте сказали, что вы спрашиваете о серых.

— Кто сказал?

— У дорог языки длинные. Ещё сказали, что вы бывшая жена альфы и что вас за это скоро уберут.

Варр поморщился.

— Милада.

— Что? — она резко повернулась к нему. — Я сорок лет молчала, наставник. Дайте хоть раз договорить, пока меня опять не отправили считать мешки.

Имя подошло ей: Милада. В нём было что-то мягкое, но сама женщина выглядела обтёсанной жизнью до твёрдого края.

— Говорите, — сказала я.

Она долго не решалась. Потом развязала узелок у груди и достала маленькую деревянную пуговицу. Простую, детскую, с вырезанной кривой звездой.

— Моего сына звали Олли. Его отправили сюда пять лет назад. На сезон, так сказали. Потом на второй. Потом пришла бумага, что он переведён на дальний рубеж. Я попросила показать место, куда перевели. Мне сказали, что женщинам без родовой защиты туда нельзя.

Она протянула пуговицу мне.

Я не взяла сразу.

— Откуда она у вас?

— С его куртки. Вернули с вещами через год. Сказали, что он не вернулся после дозора. Даже тела не показали. Простите… — Она сжала пуговицу так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Я не знаю, зачем пришла. Наверное, услышала, что кто-то наконец спросил вслух, и ноги сами понесли.

За моей спиной кто-то остановился. Я обернулась. Нэйт стоял возле колодца с пустым ведром. Он смотрел на Миладу не с прежней грубостью, а с напряжённой осторожностью.

— Олли был маленький? — спросила я.

— Девять. Он боялся грозы и всё время ел корочки с солью. Говорили, на границе страх пройдет.

Голос её сорвался. Варр опустил глаза.

— У вас есть бумага? — спросила я.

— Копия. Старая, мятая, но есть.

Она достала сложенный лист из-за подкладки платка. Бумага была протёрта по сгибам, видно, её раскрывали много раз. Я взяла её осторожно. Напротив имени Олли стояла отметка: “не вернулся”. Подпись Совета. Печать пограничной службы. Никаких подробностей.

— Я запишу его имя, — сказала я.

Милада подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Чтобы он не был только отметкой.

Эти слова, кажется, прошли по двору быстрее ветра. К вечеру пришла вторая женщина. Потом третья.

Одна была служанкой из дальнего постоялого двора, звали её Рана, и я мысленно поморщилась от совпадения имени с болью в боку, но не сказала ничего. Она рассказывала о племяннице Сае, которую отправили после того, как девочка начала слышать звон сигнальной линии во сне. Сая оказалась той самой девочкой, которую я вывела ночью вместе с Тиром. Служанка не знала, что она здесь жива. Когда я сказала, женщина закрыла лицо руками и долго не могла заговорить.

Третья пришла уже в сумерках: высокая вдова с седой прядью у виска. Её звали Ориана. Она не плакала. Положила на стол моей сторожки три листа и сказала:

— Два сына. Один вернулся. Лучше бы мне не думать так, но иногда я думаю, что второму повезло больше.

Я не стала просить объяснить сразу. Она сама рассказала. Старшего вернули после четырёх зим. Он перестал спать в доме, всё время слушал окна, прятал еду под пол, не выносил детского смеха и через месяц ушёл в лес. Его нашли у старого рубежа. Живым, но уже не желающим возвращаться к людям. Младший остался в списке “продлён срок”.

Я записывала имена.

Олли. Сая. Тир. Марен. Лой. Эсса. Вир. Маленький Гельт, которого забрали в восемь лет после смерти отца. Девочка Нира, отмеченная как “неустойчивая к зову”, хотя мать говорила, что она просто видела тени раньше взрослых. Братья Халь и Ронн, отправленные вместе, а возвращён только один.

Женщины приходили не толпой. По одной, по две, через ворота с поставками, через кухню, под предлогом работы, с узлами, корзинами, пустыми кувшинами. Они говорили сначала шёпотом, потом увереннее. Не потому, что стали меньше бояться. Просто страх, который годами держали внутри, наконец нашёл место, куда его можно было положить.

К ночи в моей сторожке стало тесно.

На лавке сидела Милада. У стены стояла Ориана. У двери — служанка Рана, всё ещё с красными глазами после встречи с Саей. Варр несколько раз заходил, смотрел на нас, хотел что-то сказать и уходил. Нэйт сначала крутился во дворе, потом принёс дополнительную свечу, бросил её на стол и буркнул:

— С этой одной вы до утра будете глаза портить.

— Спасибо, — сказала я.

Он сделал вид, что не услышал.

Ильма пришла вслед за ним. Не сразу вошла, остановилась у порога. Руми заглядывал из-за её плеча, прижимая к груди уже двух волков: своего Клыка и грязного, принесённого Эвеной, которого он всё-таки вымыл у колодца. Теперь второй волк выглядел жалко, краска облезла, но Руми, кажется, решил, что раз вещь попала на заставу, её тоже нельзя бросать.

— Можно? — спросила я Ильму.

Она кивнула, но осталась у двери.

Женщины обернулись к детям, и в сторожке сразу стало иначе. До этого они говорили о серых как о своих потерянных, украденных, отправленных. Теперь перед ними стояли те, кто ещё был здесь. Живые. Уставшие. Недоверчивые. С метками на руках.

Рана вдруг сделала шаг к Сае, которая стояла за Ильмой. Девочка узнала её не сразу. Или боялась узнать. Женщина опустилась перед ней на колени.

— Сая.

Девочка смотрела на неё, как на сон.

— Тётя?

Рана протянула руки, но не коснулась, пока Сая сама не сделала шаг. Потом девочка вдруг бросилась к ней с такой силой, что женщина едва удержалась. В сторожке кто-то всхлипнул. Нэйт отвернулся к окну. Руми спрятал лицо в плечо Ильмы.

Ильма смотрела на Саину встречу так, словно перед ней происходило чудо, которое болит.

Я заметила это, но не успела подойти. Нэйт опередил меня. Он встал рядом с ней, не касаясь, просто плечом к плечу. Ильма не отодвинулась.

— Ты тоже хочешь знать? — спросила я очень осторожно.

Она не ответила.

Нэйт посмотрел на меня предупреждающе: не дави. Я поняла. Некоторые двери нельзя открывать рывком, даже если за ними ждёт правда.

— Нам нужна старая книга учёта, — сказал он неожиданно.

Варр, который как раз вошёл в сторожку, остановился.

—