Дакота скучающе ждала в подъезде.

— Без слов, — предостерегла я.

Мы поднялись по лестнице. В нос просочился приторно-сладкий дух плавящегося воска.

Коснувшись постели, я провалилась в пустоту.

Ориентиры исчезли. Ни верха, ни низа — лишь осязаемая тьма, поглотившая звуки. Я посмотрела вниз: ни лоскута ткани. Плечи потянулись к ушам, спина сгорбилась, закрываясь от наготы. Кожа источала мягкое перламутровое свечение, но внутри — в венах вместо крови тек расплавленный воск.

Впереди, в эпицентре этого ничто, соткался силуэт.

Мужчина. Он стоял спиной — монументальный, словно высеченный из самого мрака, но очерченный золотым контуром. Сияние вибрировало, разгоняя черноту ритмичными волнами, похожими на сердцебиение спящего гиганта.

Я сделала шаг, другой, срываясь в бег. Ступни не встречали опоры.

— Стой! — крик сорвался с губ, но звук тут же умер, поглощенный тишиной.

Фигура оставалась неподвижной. Чем быстрее я бежала, тем сильнее отдалялся силуэт. Пространство растягивалось, превращая метры в бесконечность.

— Кто ты⁈ — я захрипела, удавка перекрыла кислород. — Зачем ты здесь?

Он повернулся — медленно, с неотвратимостью жерновов.

Мой взгляд жадно шарил по лицу. Но там, где должны быть черты, клубилась тьма.

Он поднял руки. На раскрытых ладонях плясали сгустки ослепительно-белой энергии, чистой и яростной.

Он резко свел ладони вместе.

Хлопок.

Белый свет ударил наотмашь, выжигая сетчатку и заполняя собой всё.

Крик застрял в гортани сухим, царапающим комом.

Я рывком села, вынырнув из глубины сна. Легкие горели. Глаза слезились. Простыня сбилась в тугой жгут, обвив ноги, мокрая футболка липла к лопаткам. Постепенно очертания комнаты возвращались: пыльные полосы утреннего солнца просочились сквозь тюль, комод встал на место. Запах воска исчез.

Я провела ладонью по лицу, стирая испарину. Пальцы дрожали, синюшное бедро изнывало от боли. Я встала и подошла к зеркалу, стараясь не шуметь.

Стекло отразило чужачку. Взъерошенные волосы, заострившиеся скулы, свежий бинт. Зрачки расширились до предела, поглотив радужку.

— Кто ты? — губы шевельнулись беззвучно.

Зеркало молчало. Но прежде, чем я моргнула, в глубине зеленой радужки полыхнула и погасла золотая искра. Я отшатнулась.

Это был не обман зрения, вызванный недосыпом или обезболивающими. В глубине моей радужки, там, где всегда была мутная болотная зелень, вспыхнуло расплавленное золото.

Я зажмурилась, вдавливая ладони в веки. Нужно стереть этот образ.

— Ты просто устала, Мирна. Тебя вчера чуть не убили, тебе зашивали голову, ты видела кошмар. Это просто нервы.

Я вылетела в спальню, стараясь не шуметь. Дакота спала, раскинувшись на кровати, одна нога свесилась с края. Её человеческое сопение принадлежало другой вселенной. Вселенной, где нет золотых искр и парней, чьи руки горят белым огнем.

Сборы напоминали эвакуацию. Джинсы не хотели налезать, пуговицы выскальзывали. Я зашипела, когда воротник задел свежую повязку — боль прострелила затылок. Это даже помогло. Ощущения были реальны.

Гримфорд в семь утра напоминал акварельный рисунок, забытый под дождем: размытые контуры, серый асфальт, низкое небо. Я почти бежала на работу. Мне нужна была Сиера. Пока она оставалась самой удобной нитью с Делагарди.

Я дернула ручку — открыто. Колокольчик звякнул и утонул в пустоте.

— Вайолет? — позвала я, шагнув в полумрак. — Сиера?

Тишина. Пылинки танцевали в косых лучах. На столе забытая чашка с недопитым чаем, подернутым пленкой.

Никого.

Что, черт возьми, происходит? Что со мной?

Я открыла новости. Снова дожди, аномальная жара, землетрясение… Апокалипсис?

Резкий звон колокольчика заставил вздрогнуть.

На пороге стояла Дакота.

Она выглядела воплощением хаоса: волосы в нелепом пучке, готовом развалиться. В руке сжимала телефон.

— Ты нормальная⁈ — выдохнула она. — Мирна! Я просыпаюсь — кровати пустые, в ванной бардак, на звонки не отвечаешь! Я думала, ты в обморок упала! Или… Господи!

Она подлетела, схватила за плечи и тряхнула так, что у меня лязгнули зубы.

— Прости. — Я опустила глаза. Зациклилась на своих монстрах и забыла о человеке, которому дорога. — Мне нужно было… проветриться.

— Проветриться? С тремя швами? В семь утра? — Дакота отступила, сканируя меня рентгеновским взглядом. — Не ври мне. Что происходит? И не смей говорить «ничего». Это из-за Ардена?

Я прислонилась к столешнице. Не могла сказать правду. Она не готова поверить в видения, а быть психом для нее я не хочу.

— Я чувствую, что меняюсь, Ди. Этот город… он влияет. Я пойду сегодня к Сиере, она из Делагарди. Может, у нее есть ответы? Или словари.

Лицо Дакоты смягчилось. Она убрала прядь с моего лба.

— Я иду с тобой.

— Нет. — Я перехватила её руку. — Не нужно.

— В смысле «не нужно»? — возмутилась она. — Ты к какой-то странной женщине, с раненым затылком… Думаешь, я тебя отпущу?

— Я пойду с Иди. Она знает дорогу.

— Ты меня отшиваешь? — она прищурилась.

— Я тебя берегу. Пожалуйста. Дай мне сделать это одной. Если потащу тебя, буду волноваться, а мне нужно сосредоточиться. Вечером всё расскажу. Обещаю.

— Боже, Мир! Как тебе помочь? Ты записалась к врачу?

— Да, на следующей неделе.

Сердце сжалось. Хотелось обнять её и забрать страх себе.

Дакота помолчала, кусая губу. Здравый смысл или моя умоляющая физиономия победили.

— Ладно. — Она тяжело вздохнула. — Но с одним условием. Если не вернешься к десяти или не выйдешь на связь, я поднимаю на уши весь Гримфорд. Включая твоего мрачного принца на джипе. У меня отличная память на номера.

— Договорились, — я слабо улыбнулась.

К обеду небо затянуло, в кафе стало темно. Я включила свет, но он казался тусклым, совсем не таким, как тот, белый, выжегший мне сетчатку во сне.

Когда колокольчик звякнул в последний раз, я даже не подняла головы, яростно протирая стойку. Я пыталась стереть вместе с пятнами кофе и свои мысли.

— Мы закрыты, — буркнула я.

— Готова к прогулке по лесу, Красная Шапочка?

В дверях стояла Иди. Она сменила легкое платье на парку цвета хаки, треккинговые ботинки и джинсы. На плечах висела маленькая сумочка. Коса туго заплетена, профиль серьезный. Никакой легкомысленности.

— Готова. — Я стянула фартук. — Веди.

— Удачи. — Дакота сжала меня в объятиях так крепко, что я охнула. — И помни про десять вечера. Я не шучу.

Мы вышли под мелкую, противную морось.

Автобус подошёл сразу — старый, дребезжащий монстр. Внутри пахло мокрой шерстью. Мы плюхнулись назад, подальше от мутных взглядов.

За окном город растворялся. Серые коробки сменялись частным сектором, заборы становились