случилось на днях, когда я заставил ее кричать мне в ухо, прижавшись к стене лифта.

И снова бурлящий водоворот эмоций, когда дело касается Селесты, обрушивается на меня, как кислотный дождь, искажая мой разум. Но я стряхиваю это чувство, поднимаясь по лестнице и перескакивая через две ступеьки, с пистолетом в руке.

Внутренний голос кричит: Какого черта ты делаешь? Почему тебя это волнует? Зачем ты это делаешь? Это тот же голос, который объясняет, что если она наступила в дерьмо или ловушку, то это ее собственная вина. Ей самой придется разбираться с последствиями, и меня это не касается.

И все же, когда дело касается Селесты, все это касается меня. Потому что она все еще моя, четыре года назад и четыре года после того, как я должен был выжечь ее из своего организма. Спустя четыре года после того, как я должен был утопить себя в любом наркотике, напитке или киске, чтобы вычеркнуть ее из своей памяти.

Ничего не изменилось. Я могу ненавидеть ее. Но она все еще, блять, моя.

Она всегда будет моей, и только моей.

Я останавливаюсь у служебной лестницы, ведущей на этаж Селесты. Открыв дверь, я выскальзываю наружу, иду в угол коридора и оглядываюсь по сторонам. И тут я вижу его.

Стоит мужчина, одной ногой загораживая дверь лифта.

Он не сотрудник отеля Dorchester. Во-первых, он не одет, как гребаная обезьяна Шрайнера, как остальные посыльные, которых я видел в холле.

А во-вторых, я уверен, что сотрудники отеля Dorchester не носят с собой глок.

Мой взгляд скользит на другую сторону коридора, и мой пульс учащается: дверь приоткрыта.

Черт. Этот парень работает не один.

Я двигаюсь быстро. Он реагирует быстрее, чем я думал, но я все равно опережаю его. Выстрел предупредит того, кто внутри, что здесь проблемы, поэтому вместо этого я бью прикладом пистолета по его голове раз за разом, пока его глаза не закатываются, а из ран вытекает кровь.

Покойся в аду, кусок дерьма.

Видите? Вот что Селеста делает со мной. Она пробуждает во мне эту дикость. Она разжигает во мне животную ярость при мысли о том, что кто-то может причинить ей боль.

Даже если я ее чертовски ненавижу.

Я уже подхожу к двери в номер, когда слышу это.

Крик.

Крик, который разрывает мое сердце на две части и посылает адреналин по венам, как напалм. После этого меня уже не остановить. За этой дверью может быть пятьдесят человек с нацеленными на нее пистолетами, и мне будет все равно.

Как это бывает, когда я врываюсь в дверь, меня не встречает ничего, кроме женского крика. За ним следует более высокий крик...

Твою мать.

Я вздрагиваю, мое зрение отключается. И мое сердце превращается в лед, когда мой взгляд падает на... ее.

На девочку.

Дочь Селесты.

Она прижимается к женщине, которая, должно быть, ее няня, и обе они вскрикивают и отшатываются от меня, прячась за диваном.

У меня нет времени на это. У меня нет времени для изучения дочери от другого мужчины, женщины, которая когда-то была моей. У меня нет времени даже на то, чтобы переварить ненависть и боль, которая вонзается в мое сердце, оставляя его истекать кровью на полу.

Второй крик вырывается из-за закрытой двери. Я не думаю. Я просто двигаюсь, быстро и сильно, и дверь ломается под моим весом.

Сцена, открывшаяся передо мной, превращает меня в бога гнева.

Селеста лежит без сознания на полу, ее нагота едва прикрыта халатом. Мгновенно мой взгляд устремляется на мужчину — гребаного мертвеца, сидящего на ней.

Смотрит на ее бессознательное тело.

Тянется к ее халату.

Расстегивает молнию.

У меня даже нет времени поднять пистолет. Я просто бросаюсь на него и бью его сильнее, чем когда-либо в своей гребаной жизни. Я бью его так сильно, что чувствую, как под моим кулаком ломаются кости его челюсти. Он падает на землю.

Потом я чувствую жало лезвия.

Ублюдок.

Вот что бывает, когда я не знаю, что находится в комнате, прежде чем врезаться в нее. Я был настолько ослеплен этим куском мусора, сидящим на Селесте и собирающимся сделать с ней Бог знает что, что я пропустил что-то важное, например, нож в его другой руке.

Я хриплю, стискиваю зубы и поднимаюсь, поворачиваясь к нему. Челюсть мужчины ужасно вывернута, из губ течет кровь. Но он тут же встает и бежит к двери.

Я опускаюсь на колени рядом с Селестой и прижимаю палец к ее шее.

Она жива.

Затем я слышу надрывный крик через разбитую дверь спальни, и я мгновенно поднимаюсь на ноги.

В главной гостиной мужчина со сломанной челюстью движется к ребенку и няне, спрятавшимся за диваном, с ужасным блеском в глазах. Лезвие, которое он вонзил мне в плечо, все еще лежит на полу в спальне. Теперь у него в руках пистолет.

Господи. Еще одно оружие, которого мне так не хватало.

Он что-то булькает, выплевывая кровь и не в силах вымолвить ни слова, когда он бросается к женщине и ребенку. Но ему не нужны слова, чтобы передать убийство в его глазах, когда он приближается к ним обоим.

И тут что-то происходит.

Няня, которая прижимала лицо маленькой девочки к груди, чтобы та не видела приближающегося к ним монстра, внезапно срывается. Она кричит нечестивым, мучительным криком, которого я никогда раньше не слышал от человека.

И одним движением она поворачивается, толкая девочку лицом вниз на диван, хватает лампу с приставного столика и встает между девочкой и дикарем с пистолетом. Очевидно, что лампа бесполезна для защиты от его оружия.

Но вдруг, словно толчок света, ударивший в меня, что-то щелкает.

Да, я вижу чистый ужас, ужас и страх на лице женщины. Но я вижу и нечто другое, такое же ясное, как пистолет в руке мужчины.

Эта женщина прямо здесь, прямо сейчас, совершенно готова умереть, чтобы спасти этого ребенка.

В замедленной съемке мои глаза переходят на женщину: испуганную, но смелую и непреклонную перед лицом смерти, ее зеленые глаза сверкают, и тут меня осеняет.

Святое дерьмо.

Это не няня или сиделка.

Это мать девочки.

Мужчина поднимает пистолет, но я быстрее. Я выстреливаю, и женщина, держащая лампу, кричит, когда мозги нападавшего разлетаются по стене рядом с ними, прежде чем он падает на пол и затихает.

Она секунду смотрит на меня широко раскрытыми, шокированными глазами, затем подхватывает девочку на руки и несется по коридору в одну из