class="p1">В Никомедию прибыл очередной римский посланник. На этот раз — не тайный гонец под покровом ночи, а официальная делегация при свете дня.

Это был легат Гней Корнелий Долабелла, представитель проконсула Римской Македонии и убежденный сторонник сулланской партии. Цезарь спустился в тронный зал и смешался с толпой придворных.

Римлянин предстал перед царем Никомедом со всем подобающим высокомерием хозяина Ойкумены, завернутым в тонкий шелк дипломатии.

— Республика обращается к своему верному другу и союзнику, великому царю Никомеду, — громко, чтобы слышал каждый в зале, произнес Долабелла. — На севере, в Боспорском царстве, вспыхнул мятеж. Местные варвары, подстрекаемые Понтийским владыкой Митридатом, дерзнули поднять руку на сынов Рима. Они перебили наших людей и захватили власть. Сенат предлагает Вифинии отправить туда карательную экспедицию. Разумеется, непобедимые легионы Рима и сами легко стерли бы этот мятеж в порошок, но ваши порты находятся гораздо ближе к Боспору Киммерийскому, и ваш флот может восстановить справедливость намного быстрее.

Голос посланника был максимально вежлив, но ни у кого в тронном зале не возникло иллюзий: это была не просьба о помощи, а прямой приказ. Все присутствующие — и Никомед, и Цезарь, и греческие советники — прекрасно понимали, что у римлян после гражданских войн прямо сейчас просто нет свободных сил в Азии для подавления восстания на краю света. Но это ничего не значило. Сегодня легионов нет, а завтра они высадятся на берег. Рим не прощал долгов.

Никомед, сохраняя царственное достоинство, благосклонно кивнул.

— Вифиния всегда готова откликнуться на призыв Республики, — ответил царь. — Мой флот и моя армия отправятся к берегам Боспора в самое ближайшее время. Справедливость будет восстановлена.

Легат сдержанно поблагодарил царя и уже собирался покинуть зал, когда его цепкий взгляд выхватил из пестрой толпы восточных вельмож знакомый римский профиль. Долабелла направился прямо к Цезарю.

— Гай Юлий, — посланник изобразил приветливую улыбку, хотя в его глазах читалась настороженность сулланца при виде племянника Мария. — Какая встреча. Как твое самочувствие? Как проводишь время вдали от Форума?

— Благодарю, Гней, мое самочувствие превосходно, — холодно и надменно ответил Цезарь. — Климат Вифинии весьма благотворен.

Долабелла чуть наклонился вперед, понизив голос так, чтобы их слышали только они двое.

— Знаешь, Цезарь, — вкрадчиво произнес старый интриган, — возможно, такому амбициозному юноше, как ты, стоило бы внимательно проследить за этим боспорским походом. А может быть, даже принять в нем участие. Ты ведь умный человек и прекрасно понимаешь: варвары там, на севере, оскорбили не лично Суллу. И не Гая Мария. Они пролили кровь римлян и бросили вызов всему Риму. И совершенно неважно, какая партия будет править в сенате завтра — оптиматы или популяры. Боспорские богатства, золото Спартокидов и их хлеб должны принадлежать Риму. Тому, кто вернет их, Город простит многое.

Цезарь небрежно поправил складки своей тоги, всем своим видом демонстрируя скуку патриция.

— Я подумаю над твоими словами, легат, — равнодушно бросил он.

Но Долабелла лишь цинично, понимающе улыбнулся уголками губ. Он был опытным ловцом душ и прекрасно понял, что крючок уже проглочен. Посланник коротко попрощался и покинул зал.

Некоторое время спустя, когда придворные разошлись, Никомед и Цезарь остались в малых покоях одни. Владыка Вифинии со стоном опустился на мягкие подушки и вытер испарину со лба.

— Клянусь Гераклом, Гай, я уж испугался! — выдохнул царь. — Когда этот надменный пес вошел, я подумал, что проконсул прислал его потребовать твоей выдачи Риму. А это… — Никомед пренебрежительно махнул унизанной перстнями рукой. — Какая-то боспорская экспедиция. Мятеж на краю земли. Это вообще не проблема. Отправлю пару стратегов, пусть наведут там порядок.

Цезарь смотрел на царя со сложной смесью жалости и ледяного цинизма. «Поразительно, — думал он. — Этот человек искренне, до дрожи в руках переживает за жизнь одного римского беглеца, но его совершенно не беспокоит, что в этом далеком морском походе могут погибнуть тысячи его собственных подданных, солдат и моряков. Вот она, анатомия восточной тирании».

— Я сам возглавлю эту экспедицию, Никомед, — спокойно произнес Цезарь, подходя к столу и наливая себе воды.

Царь поперхнулся вином и вскочил с ложа, его глаза округлились от изумления и страха.

— Что?! Нет! Гай, это безумие! Там дикари, море, смерть! Зачем тебе это?

— Потому что я не могу вечно сидеть в этой золотой клетке, — Цезарь повернулся к Никомеду, и в его взгляде сверкнула непреклонная сталь. — Если я останусь здесь еще на год, я забуду, с какой стороны браться за меч. Корнелий прав. Это война за интересы Рима, а не за амбиции Суллы. Это мой шанс.

Он подошел к царю и примирительно положил руку ему на плечо.

— Пусть это тебя не беспокоит. Я не собираюсь лезть на рожон и махать гладиусом в первых рядах фаланги. Я буду стоять позади войска, на капитанском мостике, и только отдавать приказы твоим стратегам.

Никомед тяжело, с безмерной печалью опустил голову.

— Я знал, — глухо пробормотал он. — Я знал, Гай, что рано или поздно этот проклятый день наступит, и ты вырвешься из моих рук. Римляне не умеют жить в мире.

— Я только прокачусь до Боспора, сокрушу мятежников и тут же вернусь с победой, — мягко пообещал Цезарь, хотя в глубине души уже знал, что это не так. — И у нас в любом случае есть еще несколько дней до отплытия, пока твоя армия будет готова…

* * * * *

Спустя пять дней порт Никомедии превратился в муравейник. Под крики десятников и скрип лебедок вифинская армия грузилась на боевые корабли.

Цезарь, облаченный в великолепные эллинистические доспехи генерала, подаренные Никомедом, и накинув поверх них свой пурпурный плащ, неспешно ходил взад-вперед по пристани, острым взглядом контролируя погрузку припасов.

Внезапно в пестрой толпе провожающих его взгляд выхватил знакомое лицо. Дафна.

Она стояла у трапа одного из транспортных судов и оживленно разговаривала с каким-то молодым, крепким воином в шлеме. Девушка порывисто обняла его и крепко поцеловала в щеку. Цезарь почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулся неожиданный, острый укол ревности. Но он тут же равнодушно пожал плечами: «Кто она мне? Случайная речная нимфа. Подружка на одно утро».

И все же, осознав, что соскучился по ее грубоватой искренности, он решительно направился к ним.

Дафна обернулась. При виде Цезаря ее лицо просияло неподдельной радостью.

— Гай! — воскликнула она, забыв о всяком пиетете перед роскошной