4.1. Тацца с фигурой Клавдия из серии Альдобрандини (конец XVI в.; высота ок. 0,5 м). На съемной фигурке императора в воинском снаряжении имеется гравировка с его именем. На чаше вычеканены сцены из жизни Клавдия. Основание и ножка – оригинальные, в отличие от шести тацц, для которых в XIX в. изготовили новые, более замысловатые.

Несомненно одно: даже если мы не можем определить дату изготовления тацц, их декор являет собой самую раннюю из дошедших до нас попыток системно проиллюстрировать «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Это не похоже на отдельные затейливые иллюстрации в кодексах более раннего времени. На внутренней поверхности каждой чаши мастера вычеканили четыре сцены из жизни соответствующего императора; эти эпизоды расположены строго в том порядке, в каком следуют в тексте книги. Единственное исключение – триумфальная процессия в ознаменование военной победы, одержанной этим императором: такая сцена неизменно завершает композицию, даже если это нарушает хронологию[229]. Ввинченные в центр чаши серебряные светониевские императоры с подписанными именами – от Юлия Цезаря до Домициана – словно смотрят на историю собственной жизни.

Императорские фигурки выглядят довольно стандартными, даже несколько безликими; хотя достаточно взглянуть на их профили, чтобы понять: для них использовались портреты на монетах. А вот повествовательные сцены на чашах отличаются индивидуальностью, тщательной проработкой и множеством деталей. Они включают знаменитые эпизоды, ставшие символами соответствующего императора: например, Нерон играет на лире в башне во время пожара Рима, вокруг бушует пламя, а граждане пытаются спастись со своими вещами (Рис. 4.2a). Однако некоторые сцены демонстрируют разницу в приоритетах художников и обычных людей эпохи Возрождения, иллюстрируя те фрагменты повествования Светония, которые современные читатели склонны игнорировать. На первый план выходят странные предвестия будущей императорской власти, которые мало кто из нас теперь воспринимает всерьез. В первой сцене на чаше Гальбы орел вырывает внутренности жертвы их рук человека, совершающего жертвоприношение – деда будущего императора: согласно Светонию, ему было предсказано, что их род достигнет верховной власти (Рис. 4.2b).[230] В целом выбранные сцены предлагают явно положительный, – если не сказать триумфальный – образ императорской власти. Особенно воспеваются военные победы. На таццах изображено не менее девяти сцен триумфальных шествий или их эквивалентов (Рис. 4.2c), в то время как сцена гибели запечатлена в серебре всего один раз, несмотря на интерес Светония к смерти своих персонажей. Это мужественное самоубийство Отона в 69 году: возлегая на ложе, он наносит себе удар в грудь (Рис. 4.2d).

Кто бы ни создал эти чаши (а над ними явно трудились несколько человек), мастер, разработавший весь проект, безусловно, внимательно читал Светония и воспроизвел всевозможные детали, например птиц, которых подносили Нерону во время его триумфального шествия, или слонов с факелами, сопровождавших Юлия Цезаря.[231] Однако в ход шли и другие источники. Две сцены – с портом в Остии (проект императора Клавдия) и Большой цирк (ипподром, где грандиозные празднества устраивал Домициан) – это точные копии гравюр живописца и антиквара XVI века Пирро Лигорио, воссоздавшего облик этих сооружений (Рис. 4.2e). В основе реконструкций Лигорио лежали римские монеты или, более вероятно, книга с их изображениями, быть может, даже какое-нибудь издание Светония, где соответствующие монеты использовались в качестве иллюстраций.[232] При этом за основу брались не аверсы, а реверсы монет, где нередко воспроизводились здания Рима, одежды и ритуалы. Замечательный пример подобного заимствования – сцена в театре на тацце Нерона: поза императора заимствована с реверса одной из его монет с богом Аполлоном или, по другой версии, самим Нероном, играющим на лире (Рис. 4.2f).[233] Эти миниатюрные рисунки снова оказались образцом для воссоздания римского мира.

4.2. Сцены на таццах Альдобрандини:

(a) Нерон музицирует во время пожара Рима

(b) Предвестия прихода Гальбы к власти

(c) Триумф Юлия Цезаря; здесь изображены слоны, упомянутые Светонием

(d) Самоубийство Отона

(e) Гавань Клавдия в порту Остии

(f) Нерон играет на лире в театре

Такая продуманная и немного нарциссическая структура тацц Альдобрандини отражает определенный аспект двенадцати цезарей. Мы уже встречались с индивидуальными изображениями римских императоров (античными и современными), далее нас ждут и другие. Однако цезари – в мраморе, металле, на полотне или бумаге – теперь чаще предстают перед нами группами или сериями. Там, где мы находим одну фигуру из императорского семейства, скорее всего, рядом окажется и другая: брат, отец, жена, преемник или целая династия. Драгоценные серебряные цезари Альдобрандини воплощают один из вариантов такой множественности, тщательно упорядоченный и идентифицированный: две династии, разделенные правителями времен гражданской войны – конечное и фиксированное множество.

Неудивительно, что двенадцать светониевских императоров в этой модели иногда выступали в качестве символов для классификации, служащей упорядочиванию знаний. Мы внимательно рассмотрим некоторые принципы систематизации и обнаружим, что цезари лежат в основе, например, самой строгой из классификационных схем – библиотечного каталога. Однако основное внимание в этой главе будет уделено другой стороне серий римских правителей, созданных в Новое время: беспорядку в них, испорченным вариантам, утратам, неполноте, ошибочным идентификациям, перестановкам и разочарованиям. Мы рассмотрим коллекции императоров как «незавершенные работы», а светониевские «Двенадцать цезарей» – как парадигму, которой всегда сопротивлялись в той же степени, в которой ей следовали: как объекту споров и неопределенности, как художественному своду правил, одновременно являвшимся жестким шаблоном. Это в полной мере относится и к таццам Альдобрандини, причем весьма неожиданным образом.

Идеальный набор?

Объектом искусства двенадцать цезарей стали в эпоху Возрождения.[234] Это была не просто дань уважения «Жизнеописаниям» Светония от Юлия Цезаря до Домициана и попытка визуализировать героев и антигероев этого литературного труда в материальной форме. Они также представляли собой одну из «античных» групп исторических фигур: подобные канонические группы неоднократно переосмыслялись в искусстве раннего Нового времени – например, двенадцать апостолов или «Девять достойных» (включавших Юлия Цезаря, Александра Македонского, мифического троянского героя Гектора, а также три иудейские и три христианские фигуры[235]). Они послужили образцом и для монархов Нового времени, династии которых сокращали, чтобы получить параллель со светониевской дюжиной. Экстравагантнее всего это воплощалось в «Портике императоров» – части декораций, созданных Рубенсом для триумфального въезда в Антверпен габсбургского принца Фердинанда в 1635 году: двенадцать позолоченных статуй габсбургских монархов от Рудольфа I до Фердинанда II (больше натуральной величины) преподносили их как новую дюжину цезарей.[236]

После осторожного появления в скульптуре середины XV века к середине следующего столетия группы портретов римской дюжины императоров стали характерной чертой европейского (а затем и американского) декора, от