вы осмелились строить свои лачуги на землях, принадлежащих Его Величеству королю Испании?»

Я сделал паузу, будто обдумывая ответ, хотя слова были готовы давно.

— ¿Tierra, capitán? Sólo vemos la costa salvaje. Y en la ciudad de México, como sé, ya se escuchan voces sobre la independencia de la corona. De quién es la tierra es una gran pregunta.

«Земли, капитан? Мы видим лишь дикий берег. А в Мехико, как мне известно, уже звучат голоса о независимости от короны. Чьи это земли — большой вопрос.»

Его лицо мгновенно потемнело от ярости. Вероятно, тема мятежа в колониях была болезненной.

— ¡No importa lo que hablen en México! Aquí en California, la ley uno es la ley de Madrid. Y dice que ustedes son colonos ilegales, invasores. Tienes dos días para sumergirte en tus barcos y salir de esta bahía. De lo contrario, serás expulsado por la fuerza.

«Неважно, что болтают в Мехико! Здесь, в Калифорнии, закон один — закон Мадрида! И он гласит, что вы — незаконные поселенцы, захватчики. У вас есть два дня, чтобы погрузиться на свои корабли и убраться из этой бухты. В противном случае вас вышвырнут силой.»

Я медленно покачал головой.

— No nos vamos, capitán. Venimos en paz. Ofrecemos comercio, intercambio mutuamente beneficioso. ¿Tu fuerte necesita herramientas, hierro? Tenemos. Necesitamos productos que no están aquí. ¿Por qué derramar sangre si se puede negociar?

«Мы не уйдём, капитан. Мы пришли с миром. Предлагаем торговлю, взаимовыгодный обмен. Вашему форту нужны инструменты, железо? У нас есть. Нам нужны товары, которых нет здесь. Зачем проливать кровь, если можно договориться?»

Его улыбка стала откровенно издевательской.

— ¿Negociar? ¿Con una banda de marineros fugitivos y vagabundos? Eres gracioso. No tienes nada que interese a la corona. Solo tienes la audacia. Y está a punto de terminar. ¡En nombre de su Majestad, le ordeno que deponga las armas y se rinda! ¡Esta es la Última advertencia!

«Договориться? С бандой беглых моряков и бродяг? Вы смешны. У вас нет ничего, что могло бы заинтересовать корону. У вас есть только наглость. И она сейчас кончится. — Он выпрямился в седле, и его голос зазвенел сталью. — От имени Его Величества приказываю вам сложить оружие и сдаться! Это последнее предупреждение!»

Он жестом отдал приказ своим людям. Солдаты дружно, с отлаженным движением, сняли оружие с плеч. Стволы опустились в нашу сторону. Капитан обвёл меня победным взглядом, ожидая капитуляции.

Он допустил две ошибки. Первая — недооценил нашу решимость. Вторая — подъехал слишком близко.

У меня не было времени на долгие раздумья, на переговоры, на поиск компромисса. Всё, что нужно было понять, я уже понял: этот человек не верил в диалог. Он верил только в силу. И любая слабость с нашей стороны стала бы приглашением к немедленному уничтожению. В условиях фронтира, на краю карты, прав был тот, кто стрелял первым, если дипломатия исчерпана.

Мой выстрел прозвучал неожиданно резко, разорвав напряжённую тишину. Я не целился долго — просто вскинул фузею, поймал в прицел широкую грудь капитана поверх синего мундира и нажал на спуск. Отдача ударила в плечо. Капитан де Сальватьерра дёрнулся, как от невидимого толчка, его лицо исказилось в гримасе глубочайшего изумления. Он выпустил поводья и медленно, почти грациозно, съехал с седла на землю.

Наступило мгновение ошеломлённой тишины со стороны испанцев. Они замерли, не веря своим глазам. Их командир лежал в пыли, не двигаясь.

Этот миг паралича стал для нас решающим. С частокола грянул первый залп — не сплошной, а выборочный, от лучших стрелков Лукова. Два испанских солдата рухнули с лошадей. Остальные, наконец, опомнились. Раздались крики, ответные выстрелы, но они были поспешными, неточными. Пули с визгом ударялись в брёвна частокола или пролетали над головами.

— Орудия! Картечь по коням! — закричал я, отступая к калитке и перезаряжая фузею на ходу.

С мысов, обрамлявших вход в бухту, грохнули почти одновременно наши карронады. Залпы были не для убийства — мы целились в землю перед отрядом и в скопление лошадей. Грохот был оглушительным, облака пыли и дыма взметнулись перед испанцами. Кони, не привыкшие к такой канонаде, взбесились от ужаса. Они стали биться, вставать на дыбы, сбрасывая седоков, рваться в стороны.

Испанский строй рассыпался в одно мгновение, превратившись в хаотичную группу перепуганных людей, пытающихся удержать обезумевших животных. Ещё несколько метких выстрелов с частокола — и они, поняв, что засели в ловушке под перекрёстным огнём, начали отступать. Не как армия, а как толпа: кто пешком, увлекая за собой коня, кто пытаясь вскочить в седло и ускакать. Они бросили тела капитана и двух убитых солдат, отползая назад, к лесу.

— Прекратить огонь! Не преследовать! — скомандовал я, уже внутри частокола. Дымившиеся пушки замолчали. Стрельба со стен стихла.

Мы наблюдали, как остатки отряда скрываются среди деревьев. Поле перед нами осталось пустым, если не считать трёх неподвижных тёмных пятен на земле. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Пахло порохом, пылью и чем-то едким — страхом и адреналином.

Я обошёл позиции. Потерь не было. Лишь у Лукова оказалась прострелена навылет куртка в районе плеча — пуля прошла в сантиметре от тела, лишь слегка задев кожу. Он отмахивался, как от назойливой мухи, его лицо было сосредоточено на организации дозоров — вдруг это отвлекающий манёвр.

Марков уже выбежал со своими помощницами, но его помощь не понадобилась. Он лишь осмотрел царапину у Лукова, промыл её и заклеил пластырем.

Я поднялся на помост у ворот, откуда была видна вся колония. Люди высыпали из укрытий, в их глазах читалась смесь ужаса, облегчения и дикого возбуждения. Мы выстояли. Первую атаку отбили. Но все понимали — это только начало.

— Внимание! — мой голос, охрипший от команд, постарался звучать твёрдо и громко. — Первое столкновение позади. Но расслабляться рано. Это был лишь авангард. Теперь они знают, что мы вооружены и готовы драться. Ждите ответа. Военное положение продолжается! Все на свои места! Дозоры удвоить! Раненых к Маркову! Остальных — по укреплениям, проверить оружие, поднести боеприпасы!

Люди, ещё минуту назад бывшие на грани шока, снова пришли в движение, подхваченные жёсткой волей необходимости. Победа была, но она не принесла радости — лишь трезвое понимание, что пламя войны, которое мы только что разожгли, уже не потушить одним залпом. Теперь нужно было тушить его, имея на руках лишь ведро воды и стальную решимость.