уже пели все — негромко, нестройно, каждый помнил свои слова, свою мелодию, но вместе это сливалось в мощный, полифонический поток тоски и надежды. Они пели о том, чего не было здесь, о берёзах, о снежных зимах, о широких полях. Пели о своей прежней, часто горькой жизни, которую теперь, на новом месте, вдруг начинали вспоминать с какой-то пронзительной нежностью.

Я сидел на бревне, слушал и чувствовал, как комок подступает к горлу. Это была не моя песня, не моя память. Но в этой общей ностальгии, в этом хоровом единении была такая сила, такая прочная связь между этими людьми, что я не мог остаться в стороне. Я не знал слов, но начал тихо подпевать на мотив, сливаясь с общим гулом.

И тут я заметил Токеаха. Индеец сидел чуть поодаль, в тени, его лицо, освещённое отблесками костра, было напряжённым, сосредоточенным. Он не понимал слов, но, казалось, всем существом впитывал сам звук, эту странную, волнующую магию чуждой ему музыки. Его глаза блуждали по лицам поющих, ловили выражение глаз, движение губ.

А потом произошло нечто удивительное. Когда песня перешла в более ритмичный, хоть и всё такой же грустный припев, Токеах медленно, будто против своей воли, начал покачиваться в такт. Сперва едва заметно, затем всё увереннее. Его губы сомкнулись, разомкнулись. Он не пел — он пытался имитировать звучание, издавая низкое, гортанное гудение, встраиваясь в общий строй. Это было коряво, нелепо, совершенно не в лад. Но в этой попытке, в этом желании разделить с нами не просто труд, а и это, сокровенное, было что-то такое, что заставило многих обернуться и умолкнуть на мгновение.

Песня продолжалась. А Токеах, не смутившись взглядов, всё так же качался и гудел, его тёмные глаза в отсветах пламени горели внутренним огнём непонимания, но и глубочайшего участия. Он был чужой. Он был другим. Но в эту минуту у общего костра, на краю ещё не обжитого нами континента, он был с нами. И это, пожалуй, было самым важным посевом этой весны — не ржи и не картофеля, а первой, хрупкой нити понимания между двумя мирами, которую мы, вспахав поле и спев вместе песню, только-только начали плести.

Я смотрел на это пение, на этих людей, на индейца, пытающегося быть своим в чужом кругу, и чувствовал, как усталость отступает перед чем-то тёплым и уверенным. Мы сделали сегодняшнее дело. Мы заложили основу. А завтра предстояло снова встать с рассветом, взяться за ту же работу — сеять, боронить, строить, охранять. Но теперь мы делали это не просто чтобы выжить. Мы делали это, чтобы остаться. И, судя по песне, доносившейся в ночную прохладу, и по гортанному подголоску в ней, у нас это начинало получаться.

Глава 13

Работа на полях, казалось, поглотила всё моё внимание, силы и мысли. Ритмичный гул людей, стук инструментов, покрикивания погонщиков — всё это слилось в единую музыку созидательного труда. Но спокойствие, выстраданное за зиму, оказалось хрупким, как утренний лёд в начале весны прямо на мелких лужицах. Этот лёд растоптал одинокий бегун, появившийся со стороны леса прямо на краю пашни, весь взмыленный и раскрасневшийся от долгого бега. Это был Степан, отпросившийся на охоту для пополнения общих котлов.

Он бежал, не скрываясь, его лицо, обветренное и обычно невозмутимое, было искажено не усталостью, а сосредоточенной тревогой. Заметив меня у повозки с семенами, он резко свернул, почти спотыкаясь о комья земли и едва не повалившись на месте, обронив перевязку с несколькими белками и двумя дикими зайцами, которую нёс перекинув прямо через шею.

— Павел Олегович! — его голос сорвался на хриплый шёпот, хотя рядом никого не было. Он оглянулся через плечо, как бы проверяя, не тянется ли за ним невидимая угроза. — В лесу, верстах в пяти к востоку от ручья, у старого дуба-великана… Лагерь.

Я отложил мешок, почувствовав, как внутри всё сжимается в холодный комок.

— Охотники? Старатели? Давай точнее, чтоб тебя!

— Нет, — Степан твёрдо покачал головой, и в его глазах, видавших пороховой дым при Бородине, вспыхнул холодный, профессиональный огонь. — Солдаты. Человек десять, не меньше. Палатки поставлены по-армейски, ровным рядом. Кони на приколе, виделась сбруя казённого образца. У двоих у костра — ярко-синие куртки, такие носят в крепости у них, в заливе. Не разглядывал близко, но походка, выправка… Это не искатели. Это патруль. Или разведка. По выправке не французы, конечно, но солдатскую науку они точно знают.

Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца. Испанцы. Не бродячие старатели, а именно военные, с ближайшего поста. И всего в пяти верстах. Они не просто блуждали — они целенаправленно остановились так близко. Разведка перед визитом. Или приготовление к чему-то более решительному.

Мысль пронеслась со скоростью пули: мирной передышки больше не будет. Время тихого обустройства закончилось. Теперь решались вопросы права на землю и силу.

— Молодец, что не полез ближе и сразу вернулся, — отрывисто бросил я, уже разворачиваясь и ища глазами Лукова. — Кто ещё в лагере видел?

— Никто. Шёл один.

— Так и оставь. Пока ни слова никому. Ступай к Обручеву, скажи, чтобы срочно шёл ко мне в сруб. Ищи Лукова — пусть бросает всё и является. Маркова тоже. И отца Петра не забудь.

— А священник зачем?

— Чтобы людей успокоить успел.

В срубе собрались через четверть часа. Луков вошёл последним, с лицом, на котором проступили резкие тени от плохо скрываемого напряжения. Обручев, ещё перепачканный землёй, нервно потирал ладонь о ладонь. Марков уже доставал из сумки блокнот, инстинктивно готовясь к худшему.

Я кратко изложил суть доклада Степана. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.

— Десять человек. Вероятно, из Пресидио, — первым нарушил молчание Луков. Его голос был сух и лишён эмоций, словно он докладывал о погоде. — Значит, про нас знают. Возможно, следили давно, ждали, пока обоснуемся. Или просто патруль наткнулся. Но лагерь так близко — это демонстрация. Проверка сил.

— Или подготовка к атаке, — мрачно добавил Обручев. — Чтобы разом выбить.

— Не факт, — возразил я, разминая онемевшие пальцы. — Если бы хотели бить сразу и наверняка, прислали бы больше людей, подошли бы ночью. Это скорее показательная сила. Вызов. Они хотят поговорить. С позиции силы.

— Тогда надо встречать с ещё большей силой, — тут же отреагировал Луков. — Показать, что мы не овцы для