то попытайся узнать, где он, походи, посмотри, с соседями пообщайся, в души к ним позалезай… Ты же это умеешь. Что ты из полиции, сообщать им не торопись, скажи лучше, будто старинный приятель Курбатова, приехал издалека, из той самой недосягаемости, о которой ты любишь иногда говорить, мол, повидаться да поклоны от родственников передать. – Кочкин слушал начальника с таким выражением лица, будто бы все то, что ему сейчас говорит Фома Фомич, он никогда прежде не слышал и очень благодарен за науку.

* * *

В доме губернатора Меркурию сказали, что никакого Серафима Курбатова они не знают. Чиновник особых поручений немного поскандалил.

– Как это вы не знаете? – напирал он на одутловатого лакея. – Серафим Курбатов, служит у вас, двор метет, непотребства убирает…

Лакей позвал управляющего, тот худой, постоянно моргающий человек, также заявил, что никакого Курбатова он не знает, да и вообще слышит о нем впервые. Потому как такой человек у них никогда не служил.

Кочкин не стал больше допытываться, нет так нет, значит, нужно отправляться на Семизарядную… Название-то какое, огнестрельное. Сел в пролетку, но кучеру велел ехать в сыскную, чтобы доложиться о том, что Курбатов по месту службы не обнаружен и что Кочкин оправляется по месту жительства Серафима.

– Стоило возвращаться, – несколько ворчливо проговорил Фома Фомич, – ехал бы сразу на Семизарядную, чего пролетку туда-сюда гонять? Раз лошадь казенная, то можно?

– А я и не собираюсь туда на пролетке, я туда пешком…

– Чего так? Как я понял, Семизарядная неблизко, зачем ноги утруждать?

– Да есть у меня тут мысль одна… – начал Меркурий, но начальник сыскной его сразу же и перебил:

– Пешком так пешком, иди! Жду тебя здесь, надеюсь, ты мне этого неуловимого Курбатку доставишь. А то ишь, потерялся он!

На том Кочкин и Фома Фомич расстались.

Чиновник особых поручений спустился на первый этаж сыскной полиции, зашел в караульное помещение и вытащил из кладовой туго набитый сидор[5], отряхнул его от всякого налипшего сора, закинул за плечо и под любопытным взглядом дежурного вышел из особняка. Сидор был необходимым дополнением к образу прибывшего издалека человека.

Оказавшись на пороге сыскной, Меркурий еще раз сверился с бумажкой, которую ему дал Фома Фомич, – улица Семизарядная. Далековато, конечно, но ничего не поделаешь. От такого перехода и усталость будет на лице, и башмаки пылью зарастут – это все и закончит образ приезжего, за которого чиновник особых поручений решил, по совету Фомы Фомича, себя выдать.

Когда Кочкин прибыл на улицу Семизарядную, он уже полностью соответствовал образу ходока из дальних краев – пыльный, раскрасневшийся и потный от быстрой ходьбы. Возле первого же домика, крытого хоть и потемневшим от времени, но еще отливающим серебром осиновым лемехом[6], Кочкин присел на низенькую некрашеную скамейку, чтобы отдышаться. Во дворе загремела цепью, а после залаяла собака. Но не отчаянно, не взахлеб, а чтобы отработать миску жидкой похлебки. Через некоторое время во дворе кто-то сипло, чахоточно закашлял, скрипнула высокая глухая калитка, и на улицу вышел старичок лет семидесяти, босой, в холщовой некрашеной рубахе и таких же портках, простоволосый, со сморщенным безбородым лицом.

– Тебе чего, мил человек? – спросил тихо и снова закашлялся.

– Извиняюсь, что потревожил… – жалостливо проговорил Кочкин, – мне бы передохнуть чуток, и я уйду, лавочка у вас тут удобная…

– Да сколь нужно, столь и сиди! – махнул рукой хозяин дома и, окидывая чужака быстрым взгля– дом водянистых глаз добавил: – Ты, я вижу, издали прибыл?

– Верно, пришел к старому приятелю, погощу дня два, да и дальше пойду, а может, чем черт не шутит, и останусь…

– К старому приятелю? Это к кому же? – спросил без любопытства старик.

– К Курбатову Серафиму. Живет у вас здесь такой…

– А ты, значит, приятель его? – сощурившись, спросил старик и как-то подозрительно глянул на Кочкина.

– Приятель! – кивнул тот. – С деревни, хочу в город перебраться, вот, думаю, поговорю с ним, может, что и присоветует, а может, скажет, где место себе найти… Мы с ним в деревне по соседству жили. На разных улицах, но огороды забор в забор.

Старик хрипло рассмеялся.

– Так, говоришь, соседи, огороды забор в забор?

– Да! Забор в забор… – Кочкин говорил, но чувствовал: не туда свернул, что-то здесь не то.

– Опоздал ты, паря, помер твой приятель…

– Когда? – Меркурий не смог усидеть на лавке, вскочил. Для него это прозвучало неожиданно.

– Да чтобы не соврать тебе, лет как десять назад, а может, и все двенадцать… – Старик смотрел на Кочкина и мелко тряс головой. – Так что опоздал ты, надо думать, далеко твоя деревня, раз ты так долго оттуда шел.

– Ну… – Кочкин сел и виновато развел руками.

– Ты думаешь, ежели мы тут живем на отшибе, так все дураки? Если ты из полиции, то так и говори, что из полиции, а то явился, набуровил тут всякого, наговорил сорок бочек арестантов…

– А как вы поняли, что я из полиции? – Меркурий решил не вилять и сказать правду.

– Да тут все просто, – сказал старик весело и, придерживая рубаху, сел рядом с Кочкиным. – Ты пришел и сел на лавку возле чужого дома, мол, передохнуть. Тут у тебя ошибка вышла, зачем здесь отдыхать, когда к тому месту, куда ты направлялся, осталось не больше ста саженей. Так ведь нет, ты здесь сел! Зачем? А затем, чтобы у кого-то разузнать про этого Курбатку. И, стало быть, никакой он тебе не старый приятель, раз ты про него ничего не знаешь, а если ты про него ничего не знаешь, но хочешь узнать, то получается, кто ты?

Меркурий на этот вопрос ничего не ответил, только с огорченным выражение лица мотнул головой, а старик тем временем продолжал:

– Потом ты сказал, что из деревни…

– Ну, из деревни и что?

– Что ну, ты на руки свои глянь, это рази руки деревенского мужика? Эти руки никогда ни косу, ни лопату, ни другой какой струмент не держали. Согласен, кого-то можно обмануть, но не деревенского, а я-то деревенский, – похлопал себя по груди старик. – Да и одежа у тебя тоже не деревенская. И заместо сидора нужно было брать котомку… Ну вот скажи мне, где это, в каких деревнях мужики с сидорами ходят?

– Да, непростой вы человек, – протянул Кочкин.

– Да я-то простой, это ты, милок, дюже сложный, перемудренный какой-то. Я тебе вот что скажу, врать оно ведь тоже с душой надобно, а не абы как. Да и соответствовать вранью своему. Вот ты, к примеру, котомку-то когда-нибудь видел, в руках держал?

– Не приходилось.

– Вот,