в голосе проговорил Кочкин. – И получается, что мы сами отдали в руки следователя преступника.

– Да нет! – отмахнулся начальник сыскной. – Какой из Лапушкина убийца, я скорее поверю в то, что убила Скобликову его жена Фима. А что? Жадная, глупая… Но нет, нам еще придется повозиться.

– А что теперь будет с ней?

– Ничего, привлекать ее не за что, все будет на мужа валить, мол, он заставил, она не могла ослушаться, ведь по большому счету-то так и есть…

– А полицмейстер? – спросил, чуть понизив голос, Кочкин, ему было интересно, что на это скажет начальник сыскной.

– Полицмейстер, как бы ни было неприятно тебе это слышать, останется полицмейстером. Доказательств его преступной деятельности нет. За время, проведенное на этой должности, он так наловчился заметать следы, не хуже сказочной лисички. Все делал чужими руками. Что ты ему сможешь предъявить? Ничего!

Глава 14

Разговор с директором театра

Последние события все перепутали и смешали, планы пришлось менять на ходу. Поиск Серафима Курбатова откладывался. Нужно было основательно заняться гадалкой, которая оказалась не такой простой женщиной, как это выглядело поначалу. Но Фома Фомич понимал, что и об убийстве лже-Топазо тоже нужно не забывать.

Поэтому начальник сыскной решил поговорить с Крутиковым – директором губернского драматического театра. Чтобы поставить если не точку, то хотя бы запятую в вопросе, как этому проходимцу удалось убедить директора, что он и есть мировая знаменитость.

Для беседы с Крутиковым фон Шпинне взял с собой чиновника особых поручений Кочкина. Нельзя сказать, что Меркурий был нужен начальнику, но присутствие помощника при подобных беседах влияет на последнего в положительном смысле.

В этот раз начальник сыскной велел кучеру не останавливать пролетку поодаль, как обычно практиковалось, а подъехать к самому порогу театра.

Когда они с Кочкиным выбрались из коляски, Фома Фомич глянул на взбегающие вверх гранитные ступени театральной лестницы. Туда, где высились шесть стройных и гладких колонн портика, подпирающих треугольный фронтон. Здание внушало уважение, оно было удачно вписано в ландшафт и выглядело очень даже по-столичному, пусть на Петербург и не похоже, но один в один как в Первопрестольной.

Начальнику сыскной, он кое-что почитал, было известно, что театр выстроен в неоклассическом стиле и воплощает в себе все лучшие достижения архитектуры восемнадцатого века.

Они поднялись по гранитным ступеням к портику. Кочкин, высоко задрав голову, глядел на колонны, которые венчали ионические капители, подойдя, коснулся одной из колонн рукой. Погладил.

– Это же надо было так исхитриться, – проговорил он, не опуская головы, – такое выстроить.

– Ты что же, – остановился начальник сыскной и взглянул на своего помощника, – ни разу здесь не был?

– Нет! – ответил тот.

– Не любишь театр?

На эти слова Фомы Фомича Кочкин только пожал плечами, ему, если честно, вопрос был непонятен. Он считал, что любить можно суточные щи, водку с перцем или запеченного в каменной яме зайца. Ну, может, еще бабенку, какую-нибудь щекастую и грудастую. А любить вот здание, пусть даже с колоннами и всякими всякостями, это вы уж увольте, это не про нас…

Еще Кочкина удивили двери в театр, высокие, как ворота, он еще подумал, зачем такие делать, для великанов, что ли?

Только они вошли в большое фойе с полами под клетчатой плиткой, откуда-то из-за вешалок им наперерез выбежал человек, одетый не то в платье, не то в рясу, но без наперсного креста.

– Господа, – голос неприятный, писклявый, как у евнуха, – а театр нынче закрыт.

– Отчего же вы дверь на засов не заложили? – строго и басовито спросил фон Шпинне, так строго, что человек в рясе предупредительно остановился чуть поодаль, ярь куда-то делась, и он уже с опаской стал разглядывать вошедших. Лицо у человека было одутловатым и тронуто пороком чрезмерности.

– Так, эта, для артистов, у них сегодня прогон, к генеральной готовятся…

Все сказанное человеком было для Кочкина китайской грамотой, и он уже хотел было подступиться к нему, чтобы спросить, но начальник сыскной опередил его:

– А что, любезный, директор ваш у себя?

– У себя! – кивнул работник театра и, проявляя излишнее любопытство, спросил: – А он вам по какой надобности?

– По служебной! – бросил Фома Фомич.

Человек не стал выяснять, в чем она заключается, эта служебная надобность, и скороговоркой объяснил, куда идти. Повернулся и направился в сторону вешалок.

– А зовут его как? – спросил вслед полковник.

– Как Тургенева! – не оборачиваясь пропищал человек.

– Как кого? – переспросил Кочкин.

– Как Тургенева, писатель такой был.

– А-а-а-а-а! – мотнул головой Меркурий. – Так а как его звали-то?

– Иван Сергеевич.

Сыщики поднялись по мраморной лестнице, повернули в левый придел, как сказал им привратник, и вскорости уперлись в высокую лакированную деревянную дверь, из-за которой доносилось негромкое пение. Кочкин приложил к филенке ухо.

– Поет, а что поет, не разобрать!

– Сейчас спросим, – проговорил Фома Фомич и аккуратно постучал.

Стук в дверь, как считал начальник сыскной, это тоже своего рода искусство. Полицейские стучат грубо, властно и не согнутым пальцем, как принято у большинства, а основанием кулака, как кувалдой, требовательно и мощно, так что даже дверь прогибается. Человек робкий стучит тихо, почти неслышно, у него сердце сильнее бьется, и паузы между ударами большие, сомневающиеся: а стоит ли, а может быть, развернуться да уйти. Фома Фомич знал все эти тонкости назубок. Мог ввести в заблуждение кого угодно. Вот и сейчас он стучал негромко, но очень часто, как напуганная гимназистка, вызванная в кабинет попечителя.

– Да-да! Войдите! – послышалось распевное приглашение.

Однако начальник сыскной входить не торопился, он сделал паузу и постучал снова.

– Да входите же, смелее! Экая вы нерешительная… – Крутиков решил, что за дверью стоит женщина, даже не женщина, а девушка. И каково же было его удивление, когда дверь неожиданно широко распахнулась и в дверном проеме возник высокий и весьма энергичный мужчина, а за ним еще один, поменьше, но, судя по роже, наглее и проворнее.

Крутиков быстро поднялся из-за стола и с испуганным удивлением уставился на вошедших. Человеком он был лет пятидесяти, благообразен, бородка клинышком, розовые, почти младенческие щеки, короткие волосы цвета старой соломы с аккуратным пробором на правую сторону. Глаза прятались за стеклами пенсне. На плечах вишневая бархатная блуза, а на шее пышно завязанный бант того же цвета, что и блуза.

– Здравствуйте! – почти прокричал Фома Фомич. – Нам нужен господин Крутиков.

– Крутиков – это я! – ответил директор, пенсне слетело с носа и повисло на шелковом шнурке. – А… а с кем, собственно, имею честь… – вопросительно поднял обе руки, а затем опустил их.

– Я начальник сыскной полиции барон фон Шпинне, а это, –