к горлу Энкиду. Зеленоватые алчущие глаза его нависали над лицом человека, с обнаженных клыков капала слюна. Энкиду чувствовал, что слабеет. Раненая нога обильно кровоточила, иссеченное тело горело как в огне. Ему показалось, что зверь ухмыляется. «Предатель, — говорили его глаза. — Ты получишь свое». — «Я не зверь, — мысленно возражал ему Энкиду. — Мое место здесь». — «Ты — дитя леса. Ты был одним из нас. Мы шли за тобой. А ты променял нас на этих тварей». — «Я — плоть от плоти их», — беззвучно кричал Энкиду. «Это ненадолго», — усмехался волк. Страх охватил Энкиду. Он понял, что нападение волчьей стаи — это месть духов леса. Бороться бесполезно — все уже предрешено. Силы стремительно покидали его. Морда зверя была все ближе и ближе. Он ощутил его нечистое дыхание. «Запах смерти», — обреченно думал страж.

Вдруг какая-то тень накрыла звездное небо. Волк изумленно заворчал, воспаряя вверх, нелепо растопырил Лапы, и с коротким взвизгом отлетел в сторону.

— Бейте его, парни, — услышал Энкиду хриплый голос. — Не давайте уйти.

Где-то вдалеке раздались людские возгласы, послышался заливистый лай собак. Сверху надвинулась фигура Нарахи.

— Жив?

Энкиду заморгал и сел.

— Жив... — ответил он, ощупывая плечи и голову.

— Не ранен?

Страж очумело огляделся. В десяти шагах от него несколько поселян, сгрудившись, остервенело били рогатинами и кольями злобно рычащего волка. Рядом с загоном бродили женщины и дети, собирая разбежавшихся животных. Вдали, почти у самой рощи, охотники, растянувшись цепью, преследовали уцелевших хищников. Энкиду тяжело поднялся, пристыженно посмотрел на Нарахи.

— Я не уберег ваших стад, — сказал он. — Слово мое разошлось с делом. Нынче же ночью я покину вашу деревню.

Нарахи изумленно воззрился на него.

— В уме ли ты, Энкиду? Не порицания достоин ты, но похвалы. Доблесть твоя беспримерна. Четырех волков уложил ты в неравной схватке, не имея ни копья, ни секиры, действуя одной лишь дубиной и руками. Случалось ли такое среди смертных? Мы будем чествовать тебя как героя.

— Вы не изгоните меня? — недоверчиво спросил Энкиду.

— Как можно изгонять того, кто пролил кровь за наши стада? Мы дадим тебе самый лучший дом в деревне, мы найдем тебе жену, мы одарим тебя землей. Отныне ты — один из нас. Ты заслужил это право. Радуйся, Энкиду!

— Тогда позволь мне довершить начатое.

— О чем говоришь ты?

— О волке. Он должен умереть от моей руки.

Нарахи хлопнул его по спине.

— Твое желание будет исполнено. — Он обернулся к поселянам, терзавшим замученного хищника. — Эй, оставьте его. Пусть наш новый брат нанесет последний удар.

Люди расступились, пропуская Энкиду к зверю. Волк лежал на боку, тяжело хрипел и затравленно косил глазом. Кровь, вытекавшая из его ран, черным сиропом налипала на шкуру, мрачным перламутром окрашивая траву. Сквозь разбитые зубы пузырилась вязкая жижа. Как ни ожесточен был Энкиду, на мгновение в нем пробудилась жалость к поверженному хищнику. Он вспомнил, как в лесу погибали его сородичи, пронзенные копьями и стрелами охотников. Ненависть отхлынула, уступив место раскаянию. «Что я делаю? — вдруг с ужасом подумал он. — Собственной рукой я убиваю свое прошлое». Волк бросил на него ненавидящий взгляд. «Предатель» — обжег он Энкиду беспощадным приговором. Страж в страхе отшатнулся, ярость вскипела в нем, он схватился двумя руками за дубину и обрушил ее на голову зверя. Хруст проломленных костей утонул в ликующих воплях селян. Теперь Энкиду стал настоящим человеком.

— Взгляни, Забарадибунугга, — сказал Гильгамеш своему военачальнику. — Мы работаем всего неделю, а уже подняли стену на три локтя[29]. Разве это не изумительно? Когда добавим еще десять локтей, наша стена превзойдет все твердыни страны черноголовых. Я назову ее Священной Стеной Владычицы Инанны, Оберегающей Покой и Благополучие Урука.

— Весь мир восхищается твоими деяниями, господин, — ответил военачальник.

Они стояли у подножия северной стены. Десятки людей, приставив лестницы, карабкались вверх с вязанками хвороста за спиной, поднимали камни, спускали в корзинах строительный мусор, стучали зубилами, что-то отмеряли, записывали, ставили метки. Вождь благоговейно взирал на деловитую суету человеческого муравейника, невольно завороженный размахом предпринятого им дела. Работа не останавливалась ни на миг. От зари до заката сотни рабочих, стражников, ремесленников и рабов в тучах пыли и песка трудились на стене, воплощая в жизнь грандиозный замысел повелителя. Горели костры, в огромных котлах варилась пища, бродили надсмотрщики, мелькали вертлявые фигуры рыночных девок. Слышался ослиный рев и яростные понукания погонщиков. В удушливом мареве нестерпимо ярким шаром пылало солнце. Дни становились длиннее, ночи укорачивались — казалось, сами боги помогали урукскому вождю в его начинании.

Гильгамеш запрокинул голову и несколько мгновений с упоением вслушивался в бурление людских голосов. Прельщенное счастьем воображение рисовало ему картины одну прекраснее другой. Великие замыслы переполняли его. «Скоро, совсем скоро могущество вернется в Урук, — мечтательно думал он. — Мы возведем твердыню, какой еще не было, и весь мир склонится пред градом непобедимой Инанны».

— Господин, — услышал он голос Курлиля. — К тебе явился посланец от Пузур-Нумушды, раба ясноокого Энки.

Вождь досадливо поднял веки и скосил на сангу неласковый взгляд.

— Что хочет от меня мой брат?

Курлиль почтительно отступил в сторону, открыв взору вождя скрючившегося на земле человека. Тот протараторил, не поднимая головы:

— О победоносный внук благодатного Уту! Мой господин, всемилостивый Пузур-Нумушда, покорнейше просит тебя посетить сегодня его скромную обитель, отведать свежих фиников, выпить прекрасной сикеры и дать отдых натруженным ногам.

Гильгамеш нахмурился.

— Передай своему господину, — медленно произнес он, — что я благодарю его за приглашение и обещаю явиться сегодня ближе к полудню. Пусть он ждет меня.

Посланец попятился. Не разгибая спины, жилистыми руками обхватил тощие плечи. Шеренга воинов, лениво стоящих в трех шагах от вождя, заколебалась, пропуская его, затем вновь сомкнулась. Гильгамеш в задумчивости поковырял сандалией песок.

— Скольких работников забрали мы из святилища Энки, Курлиль?

Санга просеменил к вождю, движением ладони подозвал к себе раба с заплечной сумкой. Достав из сумки глиняную табличку, он пробежал по ней глазами.

— Двадцать, повелитель.

— А сколько всего здесь трудится людей из храмов?

— Всего, господин? — озадаченно переспросил Курлиль, поджав губы. Он что-то прикинул в уме, потом неуверенно ответил: — Должно быть, не менее двухсот...

— Должно быть!

— Все записи находятся в Доме неба, господин, — торопливо объяснил санга. — Если желаешь, я отправлю за ними человека.

— Не стоит, — сказал вождь.

Он отхлебнул воды из бурдюка, что висел на боку у стоявшего рядом осла, широким шагом направился вдоль стены. Настроение его испортилось. Курлиль, схватившись ладонью за сердце, побежал следом.

— Господин, дозволь обеспокоить тебя одним делом.

— Что еще?

— Старшины улиц смиренно просят принять их. Они