Но он боялся ее. Пожалуй, это было единственное качество, которое сближало чаровницу с убийцами из внешнего мира. Впрочем, испуг этот был обоюдным. Она тоже задрожала от страха, увидев его. Когда он голодным хищником выпрыгнул из кустов и стал кружить, плотоядно обнажив клыки, глаза кудесницы расширились, а лик побледнел. Она сделала непроизвольное движение в сторону, поры-вась убежать от него, но что-то заставило ее остаться. Она внимательно рассматривала его, не отводя взора от горящих глаз лесного человека. Постепенно лицо ее смягчилось, во взгляде проснулось любопытство. Обнадеженный этой переменой, Энкиду осмелился подойти поближе и дотронуться до ее плеча. Оно было гладким и теплым. В памяти всплыло приятное чувство от поглаживания нежной шерсти олененка. Энкиду задохнулся наслаждением, внутри него все завибрировало, он подступил к ней вплотную, но она вдруг отстранилась и легла на спину. Озадаченный Энкиду наклонился над ней, повел шершавыми ладонями по ее бедрам. Случайно задев за лоскут шкуры, который прикрывал верхнюю часть ее ног, он вдруг, к смятению своему, оторвал его и обнаружил под ним нечто совершенно иное, настолько невероятное, что и вообразить себе не мог. Тело его при этом повело себя странно. Некоторые мышцы в нем расслабились, поддавшись необоримому соблазну, другие же, напротив, стали твердыми как камень. Красавица заливисто расхохоталась. Она схватила его за плечи и потянула к себе. Он упал, погрузившись в омут непередаваемого счастья, а чаровница зашептала:

Витязь! Дозволь полоненной тобою

Душу открыть. Желаний не скрою,

В спальню меня отведи, приласкай,

К телу прижми, уста лобызай.

Буйвол! Дозволь полоненной тобою

Душу открыть. Желаний не скрою...

Шамхат и впрямь была напугана. Зверочеловек, который явился ее взору, был скорее зверем, чем человеком. В первое мгновение она горько пожалела, что откликнулась на странную просьбу людей из деревни. Воля богов, о которой они толковали, не слишком ободряла ее. Здесь, среди скопища ядовитых змей и скорпионов, все казалось ей враждебным и исполненным ненависти. Даже молитвы, которые она лихорадочно шептала, не приносили утешения, разбиваясь о стену непреодолимого страха.

Демон, впрочем, оказался не таким уж и злобным. Чем пристальнее она вглядывалась в него, тем больше замечала под звериной личиной человеческие черты. Его облик даже показался ей смутно знакомым, но она никак не могла взять в толк, откуда возникло в ней это ощущение. Лесной человек был невысок ростом, коренаст, очень космат и грязен. Лицо его терялось в длинной спутанной бороде и нечесаных лохмах, сквозь которые проступали бледные потрескавшиеся губы, крупный мясистый нос и ровные скулы. Ногти его, длинные и желтые, походили на звериные когти, могучие мускулы шарами перекатывались под выдубленной кожей, в свалявшемся густом волосе на груди путались листья, мелкие ветки и кусочки древесной коры. При близком соприкосновении дикарь оказался боязлив и робок. Заметив это, Шамхат успокоилась. Теперь она знала, что ей надлежит делать.

О мой супруг, дай же мне насладиться

Каждым мгновеньем, что ты со мной рядом.

Пусть треволнения сыплются градом,

Счастьем любви позволь мне упиться!

Яростный лев, дай же мне насладиться

Каждым мгновеньем, что ты со мной рядом!

Вблизи вождь выглядел совсем иначе. Десятки раз она видела его на главной площади и в храме, но никогда не замечала прыщей вокруг носа. Телом он оказался не так крупен, как ей казалось, хотя довольно высок и строен. Поначалу он был довольно бесцеремонен с нею, но когда первый порыв иссяк, наступило время настоящей любви. К ее удивлению, он оказался не слишком искушен в этой науке. Действия его отличались прямотой и грубостью. Как видно, он привык брать все сразу, не обременяя себя изысками. Потребовалось терпение, чтобы навязать ему тонкую, будоражащую воображение, любовную игру. Но однажды добившись этого, она все более подчиняла его себе. Звериная похоть в его глазах сменилась восхищением, когда он обнаружил, что имеет дело не с кроткой рабыней, но с опытной женщиной, способной заставить мужчину следовать своим желаниям. Тело его размякло, натянутые как струна мышцы потеряли упругость. Он отдался на волю ее фантазии.

О моя госпожа, прекрасное Ана творенье!

Избранница бога, несущая в мир утешенье!

Кинешь лишь взгляд — и дождь изобилия хлынет,

Ради очей твоих дивных витязь отчизну покинет.

Ты мне и мать и отец, в объятьях твоих я купаюсь,

Соединяясь с тобой, к жизни я вновь возрождаюсь.

Шамхат хохотала. Удивительно и странно было для нее слышать речь зверочеловека. Хриплые, похожие на лай звуки, исторгаемые его горлом, непостижимым образом складывались в слова, смысл которых ей, посвященной, был понятен как никому другому. Энкиду и сам был поражен звуком своего голоса. Никогда еще язык его не работал с такой изощренностью, рождая одно за другим диковинные словосочетания. С опаской глядя на хохочущую красавицу, он продолжал извергать их из себя, не умея, не желая остановить этот всесокрушающий, охвативший его поток.

Сладкое имя твое буду шептать упоенно.

Словно пшеница, ты сил придаешь истомленным,

Листьям подобно, спасаешь от знойного дня,

Руки твои — да укроют от пекла меня.

Чаровница смеялась все громче и громче. Энкиду замолчал и понурился — совсем по-человечески. Шамхат перестала смеяться. Она погладила его по щеке.

— Как зовут тебя, лесное создание?

— Энкиду.

— Откуда ты взялся в этой роще, Энкиду?

— Я рожден, дабы охранять покой обитателей леса.

— Кто же породил тебя?

— Моя мать — антилопа, мой отец — кулан. Им обязан я жизнью.

— А кто твой бог?

— Мой бог? — повелитель зверей растерялся. — Лес. Он кормит меня и поит, он дает мне приют, спасает от дождя и зноя.

Шамхат восхитил этот ответ. Она отвела его космы, заглянула в лицо. Маленькие, глубоко посаженные глаза его крохотными звездочками светились в черной бездне густых бровей. Коричневатосерый цвет их, пугающий своей неповторимостью, напомнил Шамхат прищур ночных хищников. Расплывчатые очертания зрачков, заполнивших собой почти все пространство глазного яблока, переливались алчным блеском, не оставляя места осмысленности. Настороженным звериным взглядом смотрел Энкиду на волшебницу из Урука. Этот странный взгляд вновь пробудил в памяти Шамхат смутный образ какого-то человека, но впечатление это опять осталось незавершенным, и она досадливо отвела взор, упрекая себя в глупой мнительности.

Ты утолил свое вожделенье,

Пусть моя мать даст тебе угощенье,

Пусть