некоторое время его разбудил веселый женский голос. Нарахи очнулся и испуганно заморгал. Ему понадобилось несколько мгйовений, чтобы вспомнить, где он находится.

— Ты — Нарахи? — спрашивала его высокая стройная девушка, сверкая ослепительной улыбкой. У нее были неряшливо распущенные русые волосы, маленький нос и большие голубые глаза. По всей видимости, она была не местной. Сглаженность скул и светлые волосы указывали, что родина ее находится далеко на севере, среди бескрайних лесов и снежных гор. Красота ее показалась Нарахи какой-то блеклой, особенно в сравнении с точеным великолепием Геме-Тирари. Выгоревшая на солнце кожа пергаментом обтягивала тощее тело, нечесаные волосы спутанными космами низвергались на плечи. Если это и была пресловутая Шамхат, облик ее глубоко разочаровал Нарахи. Поистине, странны и непонятны были вкусы горожан, восторгавшихся столь неприглядным товаром.

— Я — Нарахи, — подтвердил селянин, поднимаясь.

— А я — Шамхат, — весело откликнулась девушка. — Пойдем, — она резво схватила его за руку и потянула в коридор.

Нарахи устремился за ней, онемев от изумления. Служительница Инанны скакала подобно горной козе, она мчалась вперед, словно молодая антилопа, упиваясь быстротой своих ног и совершенством тела. Движения ее были порывисты и резки, голос — звенящий и радостный, словно трели весенних птиц. Крепко держась своей мягкой теплой ладонью за огромную мозолистую лапу Нарахи, девушка как будто передавала ему свое настроение. Селянин почувствовал, что его тоже захлестывает волна необыкновенного счастья, ему захотелось плясать и петь, прославляя очарование жизни. Но вскоре он начал задыхаться. В боку его закололо, перед глазами пошли круги.

— Быстрее, быстрее, — подбадривала его Шамхат, чувствуя, что он замедляет ход. — Не отставай, селянин. Инанна ждет нас.

— Не могу, — признался Нарахи, останавливаясь. — Прости, лучезарная Шамхат. Ноги мои не так резвы, как раньше, тело не так сильно. Пощади бедного земледельца, не погуби его своей прытью.

— У, бедный, — посочувствовала ему девушка. — Работа отняла у тебя силу. — Она лукаво посмотрела на него. — Но главной силы Инанна тебя не лишила?

Нарахи не успел ответить. Шамхат расхохоталась и вдруг закружилась в танцующем вихре. Плавно изгибаясь то в одну, то в другую сторону, она поплыла по невидимой реке, уносившей ее в неизвестность, и тихонько пела неведомый мотив:

— На-на-на-на-на... на-на-на-на...

Селянин шел за ее голосом — ослепленный обожанием, исступленно алчущий прикосновения к ней. Омут наслаждений манил его, теребил воображение. Овладеть этой женщиной — здесь, сейчас, насытить свою стонущую плоть — вот о чем думал он. Вожделение засасывало его, разум отступал под напором бешеного желания. Волшебный образ русоволосой дочери Инанны покорил его, отнял волю, опутал паутиной соблазнов. Нарахи был как в дурмане. Он уже ничего не видел, кроме этого образа, ничего не слышал, кроме удаляющегося женского голоса, беззаботно напевавшего:

— На-на-на-на-на... на-на-на-на...

Но глаза продолжали предательски отмечать обстановку, разрушая целостность впечатления. Ноги его ступали по холодным известковым плитам, ноздри дрожали от всепроникающего аромата мирра и ладана. Ритмический красный узор на стенах околдовывал сознание, привораживал взор. Где-то сбоку то и дело возникали причудливые картины, полные обнаженных тел, сладострастно закаченных глаз и сплетенных в змеином клубке рук и ног. Слышались блаженные стоны, всхлипывания, вздохи.

Шамхат пропала на мгновение, но вскоре обнаружилась в одной из боковых комнат. Скинув тунику, она лежала на львиной шкуре, соблазнительно изогнувшись телом. Во взгляде ее, устремленном на вошедшего Нарахи, было что-то пугающее. Как будто раскаленное железо коснулось лица земледельца, мгновенно отрезвив его. Он вдруг заметил дымок, исходивший от стоявших по углам кедровых и сандаловых курильниц, ощутил сладковатый привкус на языке. Ужасная догадка осенила его. Ну конечно! Этот приторный запах, эти прозрачно-сероватые ошметки, летавшие повсюду, — все свидетельствовало о том, что причиной его странного забытья были одуряющие травы, в избытке курившиеся в храме. Опьянение его сменилось брезгливостью. Он зашатался, едва не падая от тошноты, но быстро овладел собой и произнес холодным голосом:

— Прикрой свою наготу, сиятельная дочь Инанны. Я пришел поговорить о деле.

Недоверие пробежало по лицу Шамхат. Сев на колени, она спросила:

— Ты не хочешь соединиться со мной?

— Ан — свидетель, я жажду этого, — вырвалось у Нарахи. — Но имущество мое слишком мало, чтобы оскорблять его ничтожеством твою красоту.

— Зачем же ты явился сюда? — гневно воскликнула служительница Инанны, набрасывая тунику. — Ты — лживый грязекопатель, известно ли тебе, что полагается обманувшему богиню? Сейчас на мой зов явятся стражи святилища. Они проучат тебя, каково смеяться над той, кому судьбою даровано разговаривать с небожительницей.

— Не сердись на меня, о грозная Шамхат, — взмолился земледелец, падая на колени. — Не смеяться я пришел, но просить о помощи. Трех волов и десять мешков ячменя отдаст наша деревня непреклонной Инанне за избавление от лесного демона, что поселился в нашей роще. О великая, знаменитая Шамхат, прекрасная ликом, чистая мыслями, спаси наши стада и поля от злых чар, насланных Забабой! Соверши благодеяние, кудесница, приближенная к богине, и да разнесется молва о твоей красоте от Урука до самых отдаленных стран.

— Чем же могу я помочь вам? — недовольно спросила красавица, поднимаясь на ноги.

Нарахи вытер вспотевший лоб. Можно было перевести дух.

Глава шестая. Праздник жизни

Детства своего Энкиду не помнил. Все его воспоминания начинались с того дня, когда он появился в лесу. Он возник как-то сразу, вдруг, — существо без прошлого, но с четким осознанием своего места в этом мире. Он был хозяином леса и покровителем животных. Ему не пришлось завоевывать это право, оно утвердилось за ним в тот момент, когда он обрел память. Он не был похож на остальных зверей. Шерсть его не отличалась густотой, когти были короткие и ломкие, а хвоста и вовсе не было. Последнее обстоятельство причиняло ему большие неудобства и служило источником постоянного недоумения, в котором он с некоторых пор пребывал. Он чувствовал, что еда и сон не доставляют ему прежнего удовольствия. Тело его жаждало новых впечатлений. Будучи господином леса, он спасал зверей от безволосых, что приходили извне со смертоносными орудиями и приносили запах дыма и пищи; он лечил их от ран и болезней, разрешал их споры, водил их на водопой и предводительствовал на охоте. Но он был одинок. Чувство одиночества посетило его недавно, несколько дней назад. Оно пришло вместе с непонятной тревогой, поразив его смутными терзаниями, которые были тем сильнее, чем чаще он задумывался над их причиной. Во сне ему стали являться страшные призраки, которые окружали его, смеялись над ним и готовились сожрать. Просыпаясь в холодном поту, он с испугом озирался вокруг, боясь, что сон повторится наяву. Он