заставило тебя явиться сюда, Курлиль? И отчего лицо твое в крови, а спина надломлена, словно под тяжестью неподъемной ноши?

— Это кровь быка, коего я заклал в честь твоей победы, господин. А спину мне согнула хворь, вот уже много лет преследующая твоего верного слугу.

— Тогда иди и лечись, санга. Эта победа не доставляет мне радости.

Молитвенно сложив руки, Курлиль отступил во тьму. Гильгамеш приподнялся в колеснице. Вдохнув сыроватый запах ночи, он проорал:

— Ищите Бирхутурре, воины! Кто найдет его, получит награду.

Воины оживились, забегали по лагерю. Отовсюду зазвучали голоса:

— Цепью, цепью пройтись...

— На столбе он был. Там надобно искать.

— Где этот столб?

— Может, кишцы забрали его?

Вскоре к Гильгамешу подбежал запыхавшийся ратник.

— Мы нашли героя Бирхутурре, господин.

— Где он? — спросил вождь.

— Возле реки, повелитель. Я проведу тебя.

— Стой, — Гильгамеш схватил воина за плечо. — Он жив?

— Да, господин. Но... — воин замялся, — часы его сочтены.

— Веди, — севшим голосом приказал Гильгамеш.

Боец подвел его к пологому берегу Евфрата. Здесь недавно стояли корабли Киша, а сейчас повсюду валялись осколки кувшинов, доски, разный мусор, виднелись многочисленные следы людей и животных, в земле белело рассыпанное зерно. Среди всего этого беспорядка на старой потертой шкуре лежал воин. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — он обречен, и никакой самый искусный лекарь не поможет ему. Демоны галлу уже окружили его и приплясывали от нетерпения, ожидая, когда душа могучего бойца оставит измученное тело. Слезы брызнули из глаз Гильгамеша, когда он увидел своего верного слугу в столь печальном виде. Следы истязаний обезобразили его лицо, изуродовали грудь и живот. Даже милосердно прикрытые ночным мраком, они были слишком ужасны, чтобы вождь мог унять клокочущую горечь. Упав на колени, он вымолвил сдавленным голосом:

— Прости меня, Бирхутурре, что я послал тебя на верную смерть. Страх обуял меня, ненависть затмила разум. Твои раны — это мои раны. Они терзают мою душу, как терзают твою плоть. Что сделать мне, чтобы облегчить твои страдания?

— Не укоряй себя, господин, — слабым голосом ответил Бирхутурре. — Ты победил Акку и тем отомстил за меня. Утешенным я предстану перед Эрешкигаль. Святилище Инанны уцелело. Теперь прощай. Позволь мне в последний раз насладиться покоем.

Гильгамеш покорно отступил на несколько шагов. Понурив голову, он стоял и смотрел, как Бирхутурре бросает последний взор на небесных овец[27]. Лицо ратника постепенно каменело, глаза превращались в янтарные капли. Наконец он испустил дух. Вождь приказал вырыть для него глубокую яму, положить туда оружие, фаянсовую посуду, несколько корзин ячменя, два кувшина с водой и драгоценную медную подставку. Когда все это было выполнено, рабы опустили в могилу завернутое в циновку тело почившего военачальника. На месте погребения Гильгамеш заколол десять быков и устроил поминальный пир, на который пригласил всех военачальников и старейшин Больших домов, выпущенных по случаю победы из заточения. Каждый воин получил от него по невольнику, а командиры — богатые земельные угодья. Празднества продолжались три дня.

Полутемная прихожая клубилась духотой, источала въевшийся запах потных тел и известковой пыли. Красноватый зигзагообразный узор тускло поблескивал на стенах, в дальних углах виднелись тростниковые корзины, на полу лежали истрепанные циновки. Возле входа скорчилась девочка-служка. Она дремала, прислонившись щекой к рельефному изображению Инанны на стене. Нарахи приблизился к ней, тронул за плечо.

— Я пришел к Шамхат, — сказал он. — Может ли несравненная дочь Звезды Восхода принять меня?

Девчушка хлопнула огромными глазищами, вскочила с тростникового табурета и умчалась в коридор. Нарахи остался ждать. Он побродил по прихожей, выглянул на улицу, покачал головой. В городе ему не нравилось. Слишком пыльно, слишком шумно, слишком много странных людей. Даже на постоялом дворе, где он снял каморку, всюду шныряли какие-то непонятные типы, прятавшие что-то под одеждой и вполголоса разговаривавшие с хозяином. Оставлять там онагров было, пожалуй, небезопасно. Нарахи хотел побыстрее уладить все дела и с первой зарей вернуться домой.

К нему вышла женщина, очень красивая, в туго перетянутой льняной тунике и кожаных сандалиях. Молочная чистота ее лица, густо натертого белилами, подчеркивалась мерцающей чернотой выкрашенных углем зубов. Изящно подведенные глаза переливались сине-фиолетовым светом. В ушах покачивались тяжелые золотые серьги с самоцветами, короткие черные волосы, уложенные в пышное каре, переплетались желтыми, красными и голубыми ленточками. Каждое ее движение сопровождалось легким перезвоном многочисленных браслетов на запястьях и лодыжках, на выступающей груди покоилось изумительное жемчужное ожерелье. Тело ее распространяло чудный запах, ударявший в голову и заставлявший сердце биться гулко и призывно. Ошарашенный красотой вошедшей, Нарахи стоял, не в силах вымолвить ни слова. Видя его растерянность, женщина улыбнулась, сказала:

— Мир тебе, гость святилища Инанны! Ты звал Шамхат?

— Да, прекраснейшая из смертных, — ответил Нарахи. — Я звал тебя.

— О нет, я не Шамхат. Мое имя — Геме-Тирари. Как и Шамхат, я посвятила душу и тело нашей владычице Инанне. Могу ли я заменить тебе предмет твоих желаний?

— Увы, — ответил селянин, чуть поколебавшись. — Мне нужна только Шамхат.

— Что ж, — непринужденно ответила женщина, — тогда тебе придется подождать. Посиди здесь, рабы вынесут фиников и сикеры. Впрочем, ты можешь попросить Шамхат о дне и часе встречи, когда она будет свободна только для тебя. Что выбираешь?

— Я не могу ждать другого дня, восхитительная Геме-Тирари. Передай Шамхат, что я отдам трех волов и десять мешков ячменя за встречу с ней. Передай ей это, о прелестница, угодная Инанне, и пусть печень ее растопится для Нарахи, земледельца из Дома Орла.

— Хорошо, я передам ей это. — Женщина еще раз улыбнулась чернозубой улыбкой и ушла, позвякивая браслетами.

Нарахи как зачарованный смотрел ей вслед, потом тихо выдохнул и опустился на циновку. Две маленькие рабыни вынесли ему кувшин сикеры и блюдо фиников, но селянин даже не притронулся к ним. Предстоящая встреча тревожила его. Мысль, подсказанная ему стариками и выглядевшая поначалу столь соблазнительной, теперь казалась все более странной и нелепой. Возможно, на него так подействовал город с его диковинными обычаями и незнакомыми людьми. Он тосковал по деревне, по тому миру, где все было просто и незатейливо. Дом неба подавлял его своей громадой. Ему казалось, что каждый камешек здесь, каждая пылинка дышат присутствием Инанны. Это был отголосок давней детской мечты о чуде, той мечты, что живет в нас всю жизнь, являясь во снах, приходя в моменты любви и одиночества. Поглощенный этими переживаниями, селянин не заметил, как заснул. Тело его, утомленное дневными заботами, незаметно расслабилось в прохладе храма, руки безвольно упали, отяжелевшие веки опустились вниз. Спал он без сновидений, целиком растворенный в пучине беспамятства. Спустя