ее во дворец. Желание его было исполнено. Той же ночью они соединились на супружеском ложе. Через неделю была сыграна свадьба — Гильгамеш увенчал голову прелестницы венком из пшеничных колосьев, провозгласив ее матерью-заступницей Урука. Потом уединился с ней в храме Инанны и вышел оттуда следующим утром, довольный и веселый.

Все это пролетело перед ним в один миг, пробудив старое чувство исступленного обожания. Не в силах бороться с этим порывом, он подлетел к любимой и обхватил ее за талию. Служанки испуганно прыснули в стороны.

— Ты нужна мне, — прошептал вождь, задыхаясь от волнения. — Позволь насладиться твоим очарованием. Молю, спаси меня от огня, что бушует в моем теле, убереги от неразумного шага.

Иннашагга с веселым изумлением посмотрела на Гильгамеша. Заметив безумный блеск в его глазах, она недоуменно нахмурилась.

— Что случилось с тобою, супруг мой? Отчего ты так возбужден?

— Я возбужден от созерцания твоей красоты, — пробормотал Гильгамеш.

Иннашагга подняла точеные брови, взмахнула круто загнутыми ресницами.

— Долг женщины — следовать за своим мужем. Если супруга охватило необоримое желание, обязанность жены — подчиниться ему...

Вождь не дослушал ее. Схватив Иннашаггу в охапку, он понес жену в верхние покои дворца. Добравшись до опочивальни, он опустил ее на ложе и, одержимый диким вожделением, накинулся на супругу со страстью голодного зверя. Бешеное сладострастие душило его, темное влечение, затмевающее голос разума, затопило рассудок. Казалось, он готов сожрать ее, впиться зубами в теплую плоть и рвать на части податливое тело. Но вскоре страсть оставила его, он прикрыл веки и расслабился. Злоба и раздражение постепенно улетучивались, уступая место снисходительности.

— Только ты, — бормотал он как в бреду, — только ты, обольстительница, умеешь смирять мой гнев, отвращать от необдуманных поступков. Ты делаешь меня ближе к богам.

— Ты и так бог, Гильгамеш, — шептала она. — Просто тебе не хватало богини.

Тела их расцепились. Вождь перевалился на спину и закрыл глаза. Полежал немного, потом заметил:

— Ты принесла мне освобождение, Иннашагга. Ярость, захлестнувшая меня, отступила, хотя негодование еще тлеет. Как победить мне его?

Она повернулась к нему лицом, подперла голову локтем. Улыбнувшись, сказала:

— Мой отец, когда черные мысли одолевали его, выходил на улицу и стрелял в голубей. Каждая убитая птица представлялась ему поверженной душой злопыхателя. Если стрела попадала в цель, она забирала с собой частичку его ненависти. Чем больше птиц он поражал, тем безмятежнее становился его дух.

Гильгамеш вскочил, с радостной признательностью поглядел на супругу.

— Да унесут меня демоны ночи! Твой отец был мудрый человек, Иннашагга. Если прием его столь хорош, я принесу богатую жертву его духу. Эй, рабы! Раздобудьте мне пятнадцать живых голубей. Живо! И принесите их на крышу. Я буду изгонять злых демонов.

Он поцеловал жену и вышел из спальни.

Глава вторая. Гильгамеш в капкане

Спустя месяц Шамхат снова побывала в деревне. Перемены, произошедшие за это время с Энкиду, были поразительны. Перед нею стоял уже не косматый зверочеловек, но привлекательный мужчина лет тридцати, с покатыми мускулами, коротко стриженными волосами и заботливо уложенной бородой. Карие глаза его светились умом, от прежней настороженности не осталось и следа. Обрезанные ногти приобрели человеческий вид, хотя все еще отливали налетом нездоровой желтизны. Спина и грудь алели бороздами свежих шрамов, вспаханных волчьими когтями. Он улыбнулся при встрече, и она вздрогнула, заметив частокол его зубов: длинных и острых, похожих на клыки зверя.

— Здравствуй, Энкиду.

— Здравствуй, прекрасная Шамхат. Печень моя радуется, видя тебя.

Он проводил ее в свое неказистое жилище, выставил скромный обед: вяленую рыбу, горсть фиников и сикеру. Пока она ела, Энкиду рассказывал о своей жизни в деревне. Шамхат рассеянно слушала его, скользя взглядом по лачуге. В углах ютились тростниковые корзины, плотно закрытые сверху плетеными крышками, возле входа громоздилась кадка с водой для омовения ног, на стенах висело несколько кремневых серпов с костяными рукоятками. В соседней комнате виднелся краешек деревянного ложа. Сквозь подметенный пол, кроша утрамбованную поверхность, пробивались ростки ковыля и кермека. Две старые потертые циновки, стыдливо прикрытые тенью, скалились бахромой камышовой стружки. Деловитые муравьи и крохотные паучки бегали по ним, ища, чем бы поживиться.

Дождавшись, пока Энкиду выговорится, Шамхат отодвинула плошку с финиками и сказала:

— Я привезла тебе счастливую весть. Наша госпожа, сиятельная Иннашагга, супруга могучего Гильгамеша, узнав от меня о твоем поразительном сходстве с вождем, пожелала лично удостовериться в этом. Радуйся, Энкиду! Быть может, скоро ты займешь почетное место в Доме неба. Наш повелитель, пресветлый Гильгамеш, известен суровостью к врагам и щедростью к верным слугам. Те, кто стоит одесную его, — поистине счастливейшие из смертных, ибо им открыты все врата мира. Желаешь ли ты стать одним из них?

— Я сделаю так, как ты скажешь мне, чаровница, — выпалил Энкиду, с собачьей преданностью глядя на нее. — Тебе вверяю я свою судьбу.

Шамхат улыбнулась, польщенная таким доверием.

— Тогда попрощайся с селянами, Энкиду, — сказала она. — Быть может, ты уже не увидишь их. Завтра у тебя начнется новая жизнь.

Жители деревни с неохотой отпускали своего нового собрата. Они успели привыкнуть к нему и полюбить. Особенно горевала женская половина села, давно уже с истомой поглядывавшая на пришельца из леса. Его недюжинная храбрость и неподдельное добродушие сделали из Энкиду предмет тайного обожания всех незамужних девиц, которые с нетерпением ждали праздника сбора урожая, чтобы в разгар игрищ, когда парни гоняются за девушками, ненавязчиво соблазнить стеснительного сына дикой природы. Но теперь мечтам их был положен конец.

Вечером селяне устроили ему прощальный пир, а утром следующего дня Шамхат повезла его в Урук. Больше Энкиду не возвращался в деревню.

В низкой и темной каморке, освещенной одним-единственным слабым светильником, висели тяжелые запахи сырой рыбы и подгоревшей каши. Сквозь низкий входной проем слышались нестройные завывания пьянчуг, грубый смех и ругань. Курлиль уселся на тростниковый табурет, подозрительно огляделся, пошевелил ноздрями.

— Господин желает чего-нибудь? — наклонился к нему хозяин корчмы.

— Вот что, почтенный, — ответил санга. — Своей стряпней ты можешь травить уличных бродяг. Я пришел сюда, чтобы переговорить с одним человеком. Мне хотелось бы, чтобы нас никто не беспокоил. За это ты получишь тридцать новых циновок. Но если вдруг о нашей встрече разнюхает кто-либо, помимо этих стен, я устрою так, что ты быстренько окажешься на корабле работорговцев с колодкой на шее. Мне достаточно шепнуть одно слово начальнику стражи, чтобы он прикрыл твой притон.

— Пусть господин не тревожится, — испуганно пролепетал хозяин. — Уста мои запечатаны крепче, чем житницы Дома неба. Никто не потревожит высокородного служителя владычицы