Гильгамеш не слушал его. Невидящим взором глядел он перед собой, полный мрачных раздумий. Со всех сторон к нему лезли какие-то люди, они что-то говорили ему, о чем-то просили, плакали, умоляли, но вождь оставался невозмутим. Понабежавшая стража оттеснила народ от повелителя, плетьми и палками расчистила ему путь. Гильгамеш двинулся через площадь к Дому неба. На краю пристани он вынужден был сбавить ход, так как уперся в груды строительного камня. Вновь и вновь вынужденный огибать курящиеся пылью завалы известняка, он все больше распалялся, кляня своего зодчего: «За какие грехи боги послали мне этого болвана? Неужто нельзя было выбрать иное место, чтобы сваливать свой хлам? Нужно всыпать ему пару плетей, авось поумнеет». Утвердившись в этом мнении, Гильгамеш добрался до Эанны и приказал рабу, убиравшему двор, передать почтенному Ниндубу, чтобы тот незамедлительно явился пред его очи. Раб со всех ног помчался выполнять распоряжение, а Гильгамеш прошел в зал для церемоний и приблизился к алтарю Инанны. Постояв немного, велел служкам доставить к жертвеннику одного барана, сат колодезной воды и четыре мины[38] ячменного зерна. Ослабевший дух его настоятельно требовал подпитки, и Гильгамеш надеялся укрепить его, испросив совета у небесной покровительницы города. Пока служки исполняли приказ, вождь вышел в один из боковых проемов и еще раз бросил взгляд на Урук. Пекло вовсю разлилось над городом. Над крышами летели клочья пыли, доносился перестук зубил и громкий скрежет камня.

Бесконечным зеленым покрывалом колыхалась степь. Вдали зелень серела, сливаясь с голубовато-бурым небом, похожим на дно немытой тарелки. Ближе к Уруку степь сменялась водой, в которой бродили селяне с лопатами и мотыгами в руках. Окруженные разлившейся рекой, шумели пальмовые рощи. Ветер наполнял ноздри вождя запахами дыма и сырости. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к его переживаниям.

— Господин, — раздался позади голос Курлиля. — Позволено ли скромному рабу отвлечь тебя от сокровенных дум?

— Что ты хочешь, санга? — глухо отозвался вождь.

— Прибыл гонец из Шуруппака. Говорит, что явился со срочной вестью.

Гильгамеш обернулся, широким шагом миновал потеснившегося Курлиля, вышел в зал. Заложив руки за спину, ответил:

— Пусть войдет. Я приму его здесь.

Курлиль, поклонившись, вышел. Гильгамеш неспешно приблизился к трону, взгромоздился на него, подпер кулаком подбородок.

Человеком из Шуруппака оказался высокий осанистый старик в дорогой льняной юбке и кожаных сандалиях, с золотым кольцом в ухе. Он вплыл в зал, сопровождаемый несколькими стражами. Совершив все необходимые ритуалы, посланец опустился на колени и вытянул вперед ладони с глиняной табличкой.

— О богоподобный властитель Урука! — торжественно произнес он. — Мой господин, владыка славного Шуруппака пресветлый Эаннатум шлет тебе привет и передает следующее: во второй день месяца сигга воины Ура, посланные могучим Месанепаддой, вошли в обитель богов Ниппур и изгнали оттуда людей Акки. Бойцы владыки Киша в беспорядке бежали, бросив оружие. Отныне величие покинуло град Забабы.

Гильгамеш опустил голову и прикрыл глаза ладонью. Он не хотел, чтобы посланец видел, как изменилось его лицо. Сцепив зубы, вождь затрясся в беззвучном рыдании. Он понял, что боги отреклись от него. Будущее покрылось непроницаемой мглой.

Глава третья. Новые надежды

Город поразил Энкиду. Его размах, его многолюдность, его неумолчный шум пугали зверочеловека, вселяя в него чувство беспомощности и страха. Еще издали, разглядывая сияющую верхушку храмовой башни, он не мог оторвать глаз от этого прекрасного и величественного зрелища. Когда же из-за горизонта выплыли ослепительно белые стены храма Инанны, Энкиду застыл в изумлении, с восторгом думая о чародеях, построивших эту красоту. По мере того как корабль, на котором он плыл, приближался к Уруку, восхищение Энкиду нарастало. Перед ним появлялись гигантские стены, возносились вверх пестрые ступенчатые святилища, громоздились дома, а Белый храм поднимался на какую-то недосягаемую высоту, где парил невесомым облаком, озаряя своим сиянием округу. Мимо проходили корабли торговцев, вдалеке, по обеим сторонам разлившегося Евфрата, высились холмы, облепленные хижинами земледельцев. Камышовые заросли и сельскохозяйственные угодья исчезли, затопленные рекой, и теперь там и сям из воды торчали пальмы и сновали лодки селян.

Пристань встретила Энкиду ужасающей вонью, грязью и страшной толкотней. Непрестанный гул толпы сводил с ума, вызывая ноющую боль в ушах; огромные тюки с мертвой рыбой навевали тошноту, бесконечные стада овец и волов, сгоняемые с кораблей на берег, пробуждали полузабытое чувство униженности. Пыль, стоявшая над городом, забивалась в глаза и нос, в горле першило, на языке появлялся скрежещущий привкус известки.

Едва судно подошло к причалу, на него поднялся бритоголовый человек в сандалиях и белой бахромчатой юбке, украшенной узорчатым изображением женщины с двумя водными струями в руках. Приблизившись к кормчему, он сказал:

— Достойнейший начальник сего корабля! Добродетельный Курлиль, настоятель святилища всемилостивой Инанны, посылает тебе пожелания доброго пути и просит передать под его опеку двух людей, которых ты принял на борт твоего судна два дня назад...

Заметив стоявших поодаль Шамхат и Энкиду, человек подпрыгнул и всплеснул руками.

— Шамхат, — зашипел он, подбегая к чаровнице, — немедленно закрой покрывалом голову своего спутника. Никто не должен видеть его лица.

Служительница Инанны подчинилась. Человек успокоился и повернулся к кормчему.

— За услугу, оказанную тобою нашей святыне, ты получишь богатую награду. Дом неба щедр к своим друзьям.

Он приблизил лицо к уху капитана и что-то прошептал. Капитан кивнул. Человек обернулся к Шамхат и Энкиду, жестом поманил их за собой. Сойдя по грохочущим сходням на пристань, он двинулся сквозь толпу. Путники последовали за ним. Оробевший Энкиду вцепился в руку Шамхат, боясь потеряться в людской стихии. Ничего не соображая, одурев от свалившихся на него впечатлений, он тащился за мелькавшей впереди загорелой спиной провожатого и мечтал лишь о том, чтобы эта бешеная свистопляска поскорее закончилась.

Вскоре они выбрались с площади. Народу стало поменьше, гул говорливой толпы остался позади. Энкиду осмелился приподнять голову и всмотрелся в городскую обстановку. С восхищением взирал он на высокие дома, на опрятных, богато одетых людей, на лавки торговцев, полные удивительных и невероятных вещей. Город все более завораживал его, представляясь местом чудес и открытий. Это впечатление не портили даже зловонные потоки, текшие вдоль домов и привлекавшие тучи мух. Облезлые блохастые собаки копошились в них, лениво хлебая мерзкую жижу. Всклокоченные полуголые дети бегали рядом, задирая животных, и визжали от восторга, когда какой-нибудь из псов, оторвавшись от пожирания помоев, тявкал на них. Они взлетали на крыши и оттуда швыряли в собак камни, глумясь над бессильной яростью животных.

Самым