рукой в бассейне, размышляя, сколько еще жалоб и сетований придется ему выслушать, прежде чем Ниндуб достроит стену. Затем он обернулся к старухе-привратнице, незримо маячившей у выхода:

— Отведи меня к своей госпоже, женщина. Я хочу побеседовать с ней.

Привратница поклонилась, засеменила по коридору. Гильгамеш последовал за ней. Он был уверен, что бабка приведет его в змеиную комнату, но та неожиданно свернула в какую-то серую и унылую каморку.

— Подожди здесь, господин, — проскрипела старуха. — Я сообщу владычице Нанше о твоем желании.

Вероятно, это была прихожая, стены ее поблекли, в полу зияли трещины. Гильгамеш уселся на тростниковый табурет. Раздражение его перешло в злость. Почему он, внук Солнца и господин Урука, обязан томиться здесь, вдыхая затхлый запах пыли и немытых тел? Злость быстро перетекла в ненависть, направленную против старшин. Как смеют эти презренные черви тревожить его своими жалкими просьбами, когда он занят великим делом! Он скрипел зубами и в бешенстве сжимал кулаки, пока вернувшаяся привратница не отвлекла его от мрачных мыслей.

— Богиня ждет тебя, господин.

Гильгамеш поднялся и насупленно побрел вслед за ней.

На этот раз Энхедуанна выбрала для встречи обширную, скудно убранную комнату, стены и потолок которой были выложены ритмической мозаикой, а пол выстлан львиными и леопардовыми шкурами. Богиня сидела у дальней стены, облаченная в непроницаемую черную тунику. Короткие волосы ее цвета непроглядной ночи обрамляли напудренное до молочной белизны лицо. Россыпи жемчуга созвездиями сияли на одежде. Золотое ожерелье в форме полумесяца оттеняло смуглую шею. Густо накрашенные глаза, неподвижно устремленные на вождя, холодили бездонной мглой. Гильгамеш застыл, пораженный величественным видом богини.

— Ты можешь сесть, владыка Урука, — произнесла Энхедуанна замогильным голосом.

Гильгамеш послушно опустился на пол. Уголки рта богини чуть дрогнули в намеке на снисходительную усмешку.

— Что привело тебя ко мне, внук Солнца?

— Душа моя в печали, о несравненная Нанше, ибо дело, затеянное мною, может обратиться в прах. Люди, приставленные выполнять мои приказы, глупы и лицемерны. Народ робок, начальники себялюбивы и нерешительны. Подскажи, что делать мне, богиня? Как поступить? Не лучше ли сойти с пути, который сулит одни тревоги? Открой мне будущее, чаровница, и щедрость моя будет беспредельна.

Энхедуанна помолчала, рассеянно созерцая Гильгамеша. Потом спросила:

— Какую же награду ты обещаешь мне за откровение?

— Сто быков я заколю в твою честь, о всеведущая сестра Инанны. Пятьсот баранов, двадцать рабов и десять буру[32] земли подарю я твоему святилищу, если ты ответишь на мою просьбу.

Богиня прикрыла глаза. Посидела недвижимо, потом сказала:

— Судьбы людей ведомы только небожителям-Игигам[33] да мудрому Энки, что сотворил ме[34] всех сущностей мира. В моих силах лишь дать тебе совет, господин Дома неба. Ничто не пребывало на свете, пока не возникло к тому божественного хотения. Горы и реки, леса и равнины — все, что ты видишь, сотворено богами по воле их, ибо воля — это зародыш всех дел. Не то важно, чем обладаешь ты, а то, чего ты достоин. Назови свое желание, дай ему имя, и оно появится на небесах в виде быстрокрылой птицы. Поймай ее, и ты осуществишь свою мечту. Понятны ли тебе мои слова, вождь Урука?

Гильгамеш напряженно поморщил лоб.

— Мое желание — стена, — медленно промолвил он. — Мое стремление — благополучие Урука. Стоит ли мне так понимать твою речь, боговдохновенная вещунья, что я на верном пути?

— Начало всего — слово, — загадочно ответила богиня. — А дело — лишь следствие его.

Энхедуанна закрыла глаза. Лицо ее окаменело, руки плетьми упали на пол.

— Богиня отдыхает, господин, — прошептал в ухо Гильгамешу тихий голос.

Вождь поднялся. Привратница проводила его к выходу. Он вышел на улицу, шумно втянул в себя воздух. Затем поискал глазами воинов. Те прятались от зноя в теньке чахлого анчара. Вождь скатился по ступенькам и заорал что есть мочи:

— Куда это вы скрылись, навозные мухи? А ну быстро ко мне, отродье скорпионов. Я скормлю вас львам, если еще раз увижу такое.

Бесшабашная удаль взыграла в нем. Расхаживая перед вытянувшимися в струнку воинами, он втолковывал им:

— Боец — это гордость страны, опора ее величия. Вы — честь и слава отчизны. По вам судят о нашей богине. Что скажут иноземцы, узревши вас? «Презренна эта владычица, коль слуги ее столь боязливы, что не могут вынести даже лучей солнца». Стыдитесь, сыновья великих отцов! Разве вы — нежные лягушки, чтобы тепло благословенного Уту иссушило вашу кожу? Как станете вы оборонять святилище Инанны, если даже обычный зной заставляет вас забыть о долге? Поистине, несчастен город, имеющий таких защитников.

Излив свой гнев, Гильгамеш зашагал к храму Энки. Устрашенные воины, чеканя шаг, бодро маршировали позади. Лица их пылали, словно начищенные блюда, выпученные глаза преданно сверлили затылок вождя. Люди оборачивались на них, удивленно переглядывались, хихикали. Собаки, принимая воинов за грозное чудище, поднимали лай, но приближаться не смели. Так они дошли до святилища Энки. Вождь вбежал в узкий прохладный коридор без дверей, весело воскликнул:

— Эй, слуги повелителя подземных вод! Встречайте своего вождя. Я прибыл к моему возлюбленному брату.

На его голос явился служитель в простой белой юбке.

— Смиренный раб Энки, милосердный Пузур-Нумушда, ждет тебя, господин, — сказал он, кланяясь.

Ведомый служителем, Гильгамеш прошел в комнату для гостей. Просторное помещение с большим потолочным проемом купалось в жарких лучах солнца. На полу сплошным слоем лежали шерстяные подстилки. Стены покрывал яркий узор из красных, синих и белых зигзагов. На широком столе красовались тарелки с угощением, пустые кубки. В углу сгрудились расписные сосуды. Гильгамеш присел на стул, непроницаемым взором уставился в пространство. Недолго посидев в таком положении, он услышал шум в коридоре и повернул голову. В комнату вошел его брат.

Люди, не знавшие настоятеля храма Энки в Уруке, могли принять его за ростовщика с соседней улицы. Слегка полноватый, чуть повыше вождя, с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, он имел такой вид, словно брел под тяжестью непосильных забот и страшился потерять нажитое упорным трудом. Глаза его всегда оценивающе глядели на собеседника, как будто санга прикидывал: сколько вещей удастся ему вытянуть из этого бедолаги? По городу гуляли упорные слухи, что подчиненные Пузур-Нумушды нечисты на руку и подмешивают песок в зерно, чтобы продать его подороже. Гильгамеш не верил этим сплетням, но каждый раз, встречаясь с братом, чувствовал какой-то нехороший холодок, словно служитель Энки и впрямь был замешан в темных делишках.

Пузур-Нумушда раздвинул губы в подобии улыбки, церемонно поздоровался с вождем. Они обнялись. Усевшись друг напротив друга, выпили за встречу.