реки голубым мелком на стене. Когда я подошла, она встала и схватила меня за плечи.

– В чем дело, Чула?

Я отдышалась.

– Кассандра, скорее, – выпалила я. – Зови тетю Иньес. Бабуля, Тика и Мемо истекают кровью!

– Что? – Кассандра меня встряхнула. – Что случилось?

– Их подстрелили, – ответила я. – Скорее, скажи тете Иньес, пусть идет к ним!

– Они живые?

Я кивнула и бросилась за Кассандрой в дом. В гостиной стоял дисковый телефон; диск медленно крутился сначала направо, затем раскручивался налево с каждой цифрой.

– Тетя Иньес, приходите к бабушке. Тут что-то случилось, – сказала Кассандра.

В трубке раздались протестующие крики.

– Тетя, не спорьте, приходите.

Мы ждали у окна. Кассандра закусила губу.

– Насколько все плохо? – спросила она, а сама покачала головой и зажала уши, не желая слушать. Пальцы у нее были запачканы мелом.

Пришла мама с бабулей, Тикой и Мемо; мы бросились к малышам, упавшим на землю. Мемо зарыдал в моих объятиях, а Тика зарылась лицом в плечо Кассандры. Слезы и слюни Мемо текли по моей руке, но Тика тревожила меня сильнее. Она не закрывала рот, тот разинулся, словно у него закрывашка сломалась; Кассандра держала плачущую Тику в руках, и ее лицо исказила грусть, но смотрела она не на Тику, а на бабушку, которая плакала, уткнувшись лицом в колени.

За два года до вертолетов, когда хоронили дядю Пьето и бросали комья земли на крышку гроба, папа сказал, что бабуля Мария больше не может плакать, потому что ей слишком много лет. На похоронах бабуля держала желтые гвоздики и бормотала печальные молитвы. Смотрела на меня из-под черной вуали и пыталась улыбаться, загнув вверх краешки губ.

– Расскажи, мама, попробуй, – сказала мама бабуле.

Та сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух через сложенные тонкой трубочкой губы. Руки, которыми она закрывала рот, дрожали.

Она медленно заговорила.

– Я взяла детей в «Арабастос»…

Потом ее лицо сморщилось, она покачала головой с короткими седыми кудрями, резко вдохнула и заплакала, закрыв лицо морщинистыми ладонями.

На похоронах дяди Пьето папа сказал, что в старости люди теряют способность плакать, потому что слишком много в жизни плакали от счастья и горя и запас слез у них закончился.

– Мама, да успокойся же ты, ради бога, – сказала мама и встряхнула бабулю за руки. – У детей будет травма.

Я закусила верхнюю губу и взглянула на шорты Мемо. Они были мокрые, и от них пахло мочой. Эти два факта я попробовала соединить в голове.

– Они выбежали из-за деревьев, – сказала бабуля и глубоко вздохнула. – Партизан обстреливали с вертолета. Мы спрятались за куст.

Ее голос сорвался, и она визгливо запричитала:

– Зачем я взяла их с собой, Альма, зачем я взяла их с собой?

Тут мы услышали, как открылась входная дверь. Отодвинув шторку, в комнату вбежала тетя Иньес и прижала к груди своих детей.

– Что случилось? – воскликнула она и ощупала их. Потом как следует встряхнула. – Что с вами случилось?

Тика и Мемо всхлипывали и дергались от ее встряски, но ответить не могли.

– Иньес, им больно, – сказала мама.

Иньес убрала руки. На плечах Тики и Мемо остались отметины от ее ногтей, но те снова бросились к матери, отталкивая друг друга.

– Они попали в перестрелку между военными и партизанами, – объяснила мама, – когда ходили с мамой в «Арабастос».

– Дочка… – Лицо бабули сморщилось, словно та собиралась заплакать, но тетя Иньес оскалилась:

– Да как ты могла, мама? После всех слухов?

Бабуля молчала. Тетя Иньес подхватила Тику и Мемо на руки.

– Не хочу больше никогда вас видеть. Никого из вас. – Она медленно вышла; ножки Тики и Мемо свисали по сторонам ее беременного живота. Малыши тихо всхлипывали. Мы услышали, как закрылась входная дверь, а потом плач малышей затих.

– Мама…

Мама помогла бабушке встать.

– Не сейчас, Чула.

– Кассандра…

Кассандра тоже встала.

– Тихо, Чула.

Я осталась сидеть на полу. Мама позвонила тете Иньес. Кажется, они скандалили, на заднем плане кричал дядя Рамиро и плакали Тика и Мемо, а потом я ясно услышала, как тетя Иньес произнесла: а почему это только ее детей взяли в «Арабастос», почему не маминых? И бросила трубку.

Мама позвонила в магазин в городе, куда папа поехал отправлять резюме, и оставила продавцу сообщение: мол, пусть папа возвращается как можно скорее. А у меня перед глазами все еще стояло перекошенное лицо Тики. Я потерла глаза кулаками.

На цементе, где сидели Тика, бабуля и Мемо, расплылись три кровавых пятна. Я посмотрела на себя. На моем карамельном плече отпечаталась сестринская ладонь, запачканная голубым мелом.

Петрона

Я расспросила Воробья, о чем говорил Хулиан, но тот поклялся, что не связан с партизанами; да, он симпатизировал энкапотадос, но это же не преступление. Я в отчаянии воскликнула: не знает ли он, почему погиб Рамон, не из-за партизан ли? – но Воробей сказал, что его убили колумбийские военные, как и других невиновных ребят в Холмах. Ты запуталась, Петрона. В присутствии Воробья у меня все мысли улетучивались и все вставало с ног на голову, но насчет малыша Рамона я не могла запутаться.

Рамона убили партизаны! Зачем еще мы бы стали вызывать полицию? Будь это военные, разве стали бы они скрываться с места убийства? Они только рады заявить, что прикончили очередного партизана.

Я была в этом уверена, но слова Воробья подточили мою уверенность; они были подобны пыли, проникшей под дверь и тонким слоем осевшей на всех предметах.

Петрона, подумай. Долго бы прожил Рамон в стране, где военные стреляют в невинных граждан? Разве он не защищал свою семью? Разве не боялся, что его младшего брата могли убить так же легко, как убили его друга?

Но почему именно так, отвечала я, имея в виду, почему он не мог защитить свою семью иначе, ведь тогда он был бы еще жив, но вся моя злость испарилась, а от чувства утраты заломило кости.

Чего ты боишься, Петрона? Сказал же, я не партизан.

У меня задрожал подбородок, а он упал на колени и сказал, что я – его жизнь, так зачем же он станет меня обижать? Потом поклялся жизнью матери и моей жизнью, что просто ходил иногда на собрания и любил послушать. Только не это, повторила я про себя, а потом вслух, и наконец у меня не осталось сил и не осталось эмоций, не осталось даже страха. Внутри воцарилась пустота, как на улицах Холмов в сумерках.

Я позволила Воробью угостить меня горячим шоколадом. Воробей знал, что Мами