– Петрона, это ты?

Повисла тишина, а потом она сказала:

– Детка? Детка?

– Вешай, вешай трубку, – произнес мужской голос рядом, но Петрона продолжала:

– О господи, Чула! Как я рада тебя слышать! Я скучала! Ты одна? Зачем ты звонишь?

Я огляделась. У моих ног вилял хвостом бабулин черный лабрадор, но больше в комнате никого не было. На кухне бабуля с мамой готовили Тику и Мемо ко сну. – Тут никого нет, но…

– Чула, послушай. Мне грозит опасность. Я спряталась у вас. Но ты никому не говори, потому что мне некуда больше пойти.

– Тебя кто-то ищет?

– Никому не говори, детка, поняла? Даже сестре. Клянешься? И маме не говори. – Трубка у уха нагрелась, а Петрона спокойно продолжала: – Я не шучу, Чула, я в опасности. Ты же не хочешь, чтобы моя кровь оказалась на твоей совести? Не хочешь, детка?

Меня затошнило от этих слов.

– Но сейчас-то с тобой все в порядке?

– Поклянись жизнью матери. Это ради твоего же блага. Больше ничего сказать не могу, но мне ничего не грозит, пока ты будешь молчать.

Я поклялась жизнью матери. Петрона сказала, что должна повесить трубку, потому что нельзя занимать телефонную линию. Я тоже повесила трубку и подумала, что это очень серьезно – клясться чьей-то жизнью. Что же грозит Петроне, или кто? Потом до меня дошло, что парень, чей голос я слышала, – не какой-то случайный парень, а тот ковролинщик, которого Петрона пустила к нам в дом. Может, это ее парень, но зачем она выбрала такого грубияна? Я знала, что клятву нарушать нельзя; другие дети рассказывали, как кто-то поклялся, а потом его маму поразила молния. Тяжесть обещания придавила меня, как якорь. Я расправила плечи, но тяжесть никуда не делась. Мне стало трудно дышать, а потом вошла мама и сказала, что теперь моя очередь идти обливаться. Она посмотрела на меня.

– Все хорошо, милая?

– Жарко, – соврала я. Я не хотела, чтобы мама умирала. И чтобы кровь Петроны была на моей совести, тоже не хотела. Мама пощупала мой лоб тыльной стороной ладони и сказала, что я обольюсь водой и мне станет лучше. В ванной она оставила меня одну, и, хотя в бочке почти не осталось воды, мне все же хватило на два ведра.

Я снова нормально задышала и с облегчением села на кафель. Закрыла глаза, радуясь, что по моим венам все еще течет кровь, что мама все еще жива, а потом представила, как кровь течет по венам Петроны, и почувствовала, как все мы связаны. Что бы ни случилось в жизни Петроны, она нуждается во мне, и я ей помогу.

Петрона

Когда Мами выгнала меня из дома, я пошла искать Воробья. Исходила все Холмы. Я не знала, где он живет. Как выяснилось, никто не знал. Я пошла на детскую площадку. Дети гоняли мяч по утоптанному полю, но, когда я спросила, видели ли они Воробья, мне никто не ответил.

Идти мне было некуда. Я взглянула на кусты, где нашли малыша Рамона. Ко мне подошел маленький мальчик. Ты же знаешь, кто он? Он был чумазый; наверное, жил на улице. Я подождала, думала, он увидит меня и поймет, что ошибся и принял меня за кого-то другого. Но он спросил: ты же Петрона? Я округлила глаза. Ужасная трагедия. То, что случилось с Рамоном. Меня зовут Хулиан. Он сплюнул на землю и сунул руки в карманы джинсов, покрытых коркой грязи. Взглянул на стену. Ты же знаешь, с кем он водится? Мне хотелось спросить: о чем ты? Наконец Хулиан постучал пальцем по виску и произнес: главное, чтобы ты знала. И пошел вниз по холму. Громко свистнул, и из-за кустов, где нашли Рамона, выбежала трехногая собака.

Погоди! – крикнула я ему вслед. Ты имеешь в виду Рамона? Или Воробья? Я поежилась, услышав имя Рамона в том месте, где бросили его тело, и уставилась вслед мальчику и псу, бежавшим рядом по дорожке. Из-под их ног разлеталась пыль, и тут Хулиан остановился и крикнул: приходи на закате, ты его увидишь!

На миг в голове промелькнула безумная мысль – что я приду на закате и увижу Рамона, восставшего из мертвых, но я укусила себя за руку. На закате на детской площадке собирались энкапотадос, люди в капюшонах, прежде чем подняться на гору, где у них были собрания. Все в Холмах это знали, потому что слышали их пение; они всегда пели одну и ту же песню, «Интернационал», о мировом рабочем классе, и слова ее разносились по Холмам. Кто не хотел сталкиваться с энкапотадос, не ходил на детскую площадку после темноты, и я знала, что Хулиан имел в виду Воробья. Приходи на закате, и ты увидишь Воробья – вот что он хотел сказать. А я снова почувствовала себя потерянной и одинокой; я была одна, совсем одна, и мне одной надо было думать о том, как обеспечить безопасность малышей, как проследить, чтобы те ходили в школу, и уберечь маленькую Аврору от стези, на которую я сама уже ступила.

12

Дьявольский ветер

Когда наутро бабуля повернула кран на бочке с водой, оттуда не вытекло ни капли. Тика и Мемо проснулись первыми; бабуля взяла их за руки и сказала, что пойдет с ними в большой магазин за водой. Меня разбудила мама; по ее словам, бабуля, Тико и Мемо должны были вернуться через несколько часов. Она отвела меня в сад к цементному баку охладиться. Бак был прямоугольный и доходил мне до шеи. Я залезла в него; бак был наполнен дождевой водой, и в нем плавали оранжевые рыбки. До засухи бабуля в нем стирала, сбоку была даже пристроена цементная стиральная доска, но теперь бабуля стирала одежду в реке.

Мама села на стиральную доску и полила меня водой из голубого пластикового стаканчика, а потом стала рассказывать, что ей сегодня приснилось, но я не слушала. Я смотрела на оранжевых рыбок. Те шныряли у меня под мышками, кружились вокруг моего туловища в ярко-розовом купальнике, роились, как маленькие желатиновые мышки, касались меня и рассыпались во все стороны. По камням дворика ползали муравьи, образуя две дорожки: одна вела на восток, к бабулиной кухне, другая – на запад; муравьи, побывавшие в кухне, несли крошки. Мощеный дворик выходил в заросший сад, а дальше была металлическая дверь, за которой раскинулись жаркие лесистые холмы Кукуты. Где-то в горах гремел гром, но гроза была далеко.

Я набрала