года, папа и тетушки запускали фейерверки, и все на улице танцевали. Проститутки садились в джипы, и их обнимали бандитского вида типы. К нам с сестрой подошла бабуля и сказала: «Девчонкам просто не повезло, вот и все».

Раздался металлический щелчок, лязгнули замки, и дверь медленно открылась; на пороге стояла бабуля, она дрожала и улыбалась.

– Mis nińas 29, – сказала она и заключила нас в объятия.

Бабуля была маленького роста, на вид хрупкая, но на деле жилистая и сильная. Она погладила нас по головам, подошла к маме с папой и протянула им руки.

Кассандра постучала меня по плечу и указала на открытую дверь бабулиного дома. Мы тихонько стали продвигаться к двери. Папа стоял, обняв маму, и перечислял, загибая пальцы: «…неопределенность, налоги, район уже не тот…» Наконец мы зашли в дом и от радости начали бегать кругами и визжать.

Мама тут же одернула нас:

– Кассандра! Чула! Вы что, озверели? Не трогайте бабушкины вещи!

– Не выпускайте собак в сад! – крикнула нам бабуля. – Они загрызут кур!

Папа снова заговорил; мы слышали его быстрый ровный тенор и бабулин голос, скрипучий и медленный.

В передней части дома у бабули был магазин. От жилых комнат его отгораживали занавеска и коридор, так что из магазина комнаты было не видно. Каждый Новый год бабуля меняла ассортимент. В начале года распродавала все старые товары со скидкой и закупала новые, раскладывала по полкам и проставляла цены. Я решила осмотреть полки, но Кассандра хотела поскорее найти крольчат. Мы шмыгнули за шторку, прошли в гостиную, пробежали через кухню и выскочили в сад.

Бабулин сад напоминал джунгли. Там была полянка, но к ней нужно было продраться сквозь заросли деревьев и кустов, переступая через сплетенные корни. Нас облепили комары, и, когда кожа нестерпимо загорелась от укусов, я, не выдержав, побежала в дом. Бабулины собаки залаяли и стали на меня прыгать. Сначала я испугалась, как бы комары не сожрали Кассандру живьем, но потом сообразила, что в доме никого нет и я могу спокойно осмотреться. Пусть Кассандра сама о себе подумает.

В доме пахло так, будто тут не проветривали годами, хотя бабуля никогда не закрывала двери и окна. В гостиной стены голые, не считая двух старых портретов бабушки и дедушки. О дедушке говорить было запрещено, так как он бросил бабушку ради другой женщины, но никто не запрещал рассматривать его портрет. У него были черные волосы и рубашка с высоким белым воротником. Он был хорош собой, но бабуля еще красивее; верилось с трудом, что эта прекрасная женщина на портрете – она. Для художника она нарумянила щеки, завила волосы на концах и надела малиновую блузку с красивыми перламутровыми пуговками. Я вспомнила ее нынешнее лицо – морщинистое, в пятнах, вспомнила ее суровый прямой взгляд, и сравнение повергло меня в шок. Лучше всего было разглядывать портреты, сидя в бабулином кресле-качалке. Бабуля всегда сидела в нем после обеда. Мама говорила, что она сидит там, смотрит на дедушкин портрет и проклинает его и другую женщину, ради которой он ее бросил; винит их в том, что украли у нее молодость. Еще мама говорила, что бабуля любит смотреть на портреты, когда у нее опухают и болят ноги, – мол, так она проникается еще большим отвращением к деду. Кассандра мне рассказывала, что у нашего деда теперь другая семья, но меня это нисколько не заботило, потому что нельзя скучать по человеку, которого никогда не знала.

Недавно мама сказала, что отец Петроны не жил с ними в инвасьоне. Может, он тоже бросил семью?

Я хотела сесть в кресло-качалку, но тут в комнату зашли мама, папа, Кассандра и бабуля.

Бабуля погрозила мне пальцем. «Это мое кресло», – сказала она. Мама схватила меня за руку, притянула к себе и не отпускала. Кассандра показала мне язык. Мы все прошли в коридор, вдоль которого тянулись закрытые двери. Бабуля сама построила этот коридор и по комнате для каждого ребенка, а всего у нее было пять детей; кирпичи из глины тоже сделала сама. Мамины сандалии шлепали по бетонному полу, два наших чемодана на колесиках гремели как гром за спиной. Папа говорил, что право на землю досталось бабушке не потому, что она ее купила, – просто если человек прожил в одном месте более двадцати лет, оно автоматически переходило ему в собственность или, по крайней мере, правительство не задавало вопросов.

Мама указала на комнату слева от меня.

– В этой комнате умер человек, – сказала она.

Бабуля шла дальше, держась за стенку для равновесия. Больше всего на свете мама любила пугать нас с Кассандрой. Папа говорил, это потому, что мама родила в юном возрасте, а юные матери навсегда остаются детьми. «Матери так себя не ведут, Альма!» – часто повторял он, когда мама принималась рассказывать нам свои страшные истории. Но в этот раз он промолчал.

– Мы его не знали, – продолжала она. – Приехал посреди ночи, попросил приютить на ночлег. Он был путешественником. Утром умер.

Дверь в эту комнату была открыта. Туда свалили всю старую мебель, а еще там стояла больничная койка. Кассандра прижалась ко мне, а я прижалась к маме, дрожа от страха. В конце коридора бабуля остановилась и открыла дверь в мамину детскую комнату. Там все еще была ее старая мебель.

– Сюда, Альма? – спросила она.

Бабуля предложила нам с Кассандрой занять разные комнаты, но после истории о мертвеце мы вовсе не собирались спать поодиночке.

В маминой детской стояла большая кровать с сетчатым пологом, свисающим с проволочного кольца на потолке. Полог защищал от комаров. Потолочный вентилятор колыхал легкую прозрачную ткань. В комнате не было окон; в углу стоял старый голубой стол. Мне пришло в голову, что, если ночью вентилятор упадет, он всех порубит на кусочки. На похоронах я буду в черной вуали; поднимусь на возвышение в церкви, а позади будут стоять четыре гроба с останками бабули и моих родных. Соболезнующие будут подходить ко мне по очереди и пожимать мне руку, а другая рука, отрубленная лопастью потолочного вентилятора, будет лежать в маленьком гробу, завернутая в черный тюль, и на гробе будет написано: «Здесь покоится рука Чулы Сантьяго, единственной выжившей в страшной трагедии». Петрона вручит мне белую розу, и мы обе уедем на черном лимузине.

Папа громко вздохнул. Поставил наши чемоданы, положил рюкзаки на пол и произнес:

– Да, пожалуй, сойдет.

* * *

У бабули я была очень счастлива. Загорала на солнце до ожогов, а потом бежала