Парень заулыбался, но тут Петрона сказала ему:

– Слушай, тебе пора идти.

Он пожал плечами и сказал, что все измерил. При этом он сверлил меня глазами цвета темной карамели.

Когда он ушел, Петрона сказала, что сама расскажет маме про ковролинщика. Наверняка его уволят, так что мне лучше забыть о том, что было. Я кивнула. А когда пришли мама с Кассандрой, я объявила им бойкот. Кассандра хотела рассказать про похороны, но я ничего не хотела слышать. Села на кровать, насупилась и стала баюкать забинтованную руку. В спальне мама срывала с окон плакаты Галана.

* * *

Вечером мама села на полу у наших кроватей и сказала, что теперь нам можно гулять только в районе. То есть отныне нам было запрещено ходить дальше будки Элисарио и переходить на ту сторону улицы, где был магазин со сладостями и продавались молочные коктейли.

Еще мама сказала, что заминированные машины и бандиты на мотоциклах теперь могут появиться где угодно.

Бандиты на мотоциклах расстреливали тех, кто как-то был связан с Пабло Эскобаром или, наоборот, выступал против него, и в этих перестрелках постоянно погибали прохожие. Мама казалась грустной, но я так на нее обиделась, что мне было ее не жалко.

– И долго нам нельзя будет никуда ходить? – спросила Кассандра. Луна освещала край ее кровати, и я видела, как под одеялом шевелятся ее ноги.

– Пока этого проклятого Эскобара не найдут, – сказала мама.

Я закусила губу; все-таки я не могла на нее обижаться. – А папе скажем?

Она разгладила наши простыни и села по-турецки.

– Папа скоро вернется домой. Мы решили, что вам нужен небольшой отдых. Мы поедем к бабушке и останемся там на каникулы. Вам понравится. – Мама положила одну ладонь мне на грудь, а другую – на грудь Кассандры. – Бабушка говорила, у нее родились крольчата.

– Какие каникулы, мама? – недоуменно спросила Кассандра. – Четверть только что началась.

Мама рассмеялась.

– Я поговорила с директрисой. Она разрешила пропустить учебу. Когда вернетесь, надо будет немного нагнать, но сейчас мы можем уехать.

– А как же мои подружки, мама? Хочешь, чтобы мы просто взяли и уехали? Я же все пропущу!

– Не веди себя как маленькая, Кассандра. Ты не пуп земли. Мы семья. Надо заботиться друг о друге.

– Ты всегда так. Как только что-то случается, сразу надо бежать к бабушке.

– А как же Петрона? – спросила я. – Что она будет делать?

– Домой пойдет, Чула. У нее своя семья. Давайте спать. Вам надо отдохнуть.

Мои веки отяжелели. Я попыталась представить семью Петроны, и воображение нарисовало кучу маленьких детишек с лицом Петроны, а за детишками – их маму и папу. Наша мама сказала, что в семье Петроны двенадцать человек, вот я и представила одиннадцать маленьких Петрон. Одиннадцать маленьких Петрон мыли полы, помешивали суп в кастрюле длинной деревянной ложкой, и их дом был абсолютно пустой, ведь Петрона сказала, что им нечего терять.

Тяжесть маминой руки на груди успокаивала. Я видела, как в свете луны пульсируют ее зеленоватые вены. Голова отяжелела и затуманилась. Я не хотела умирать. А ведь это может случиться в любой момент; чуть не повезет – и тебя уже нет. Мамины вены взлетели в воздух и парили в нем, как зеленые ветки, а потом превратились в волны в зеленом море, на которых покачивался потерянный корабль. Со всех сторон его окружили акулы, их белые брюшки блестели на солнце. Они парили в воздухе, и с серых хвостов капала морская вода. Рты были грустные, и, размыкая губы, акулы что-то невнятно бормотали.

Петрона

Я расстроилась из-за того, как Воробей вел себя у Сантьяго, но, когда он был рядом, я не могла дышать. Не сердись, милая, иногда мне хочется за тебя заступиться. Хотел убедиться, что с тобой хорошо обращаются. А я и не могла на него сердиться. Я не сказала, что через несколько дней у меня день рождения, но Воробей взял мою руку и поднес к губам, как будто знал. Петрона, ты почему такая красивая?

Мы шли в горку в Холмах. Я взглянула на свои теннисные туфли. Туфли девчонки, которая могла бы не допустить смерти малыша Рамона, но допустила. Я была плохим человеком; подумав о Рамоне, я начала думать о Воробье и о том, как его мягкие веки прикрывают глаза.

Веки были черные как ночь, а белки глаз светились, как луна. Воробья я легко могла представить, а какие веки были у Рамона, уже не помнила.

Воробей требовал справедливости. Почему одни люди ценятся больше других? Он хотел, чтобы я поняла, что меня используют. Любил перечислять все, что было у Сантьяго и чего у меня не было. Я его слушала.

Мы обошли стороной детскую площадку, где нашли Рамона. Воробей повел меня вниз по тропинке на северную сторону Холмов, где была рощица. Мы сели на камень. Пели птицы, Воробей смотрел на мои губы. Рядом с ним я забывала обо всем. Когда я его целовала, во всем мире существовали лишь две вещи: песок на его губах и его сильная рука на моей талии.

Малышка Аврора меня прикрывала. Сидела у колодца в нескольких шагах. Она не слышала, чем мы занимались. В руках Воробья я задрожала и вернулась раскрасневшаяся. Будущее казалось полным безграничных возможностей.

Позже Аврора заплакала, горюя по брату. Я утешила сестренку. Повторила слова, которые сеньора Альма говорила девочкам. Пришло его время, сказала я, хотя это было не так; для нас все было иначе. Я могла бы не допустить смерти Рамона, если бы больше зарабатывала, если бы могла купить не только хлеб и газировку.

Я набрала воды в ведра и по дороге в хижину задумалась, погиб ли Рамон несправедливо и если да, то кто в этом виноват.

Хранить тайны в Холмах было невозможно. Кто-то сболтнул маме, что видел меня с Воробьем, и, когда я вошла в хижину, та стала кидаться в меня кастрюлями, пластиковыми мисками и тарелками. Как тебе не стыдно, Петрона! Ты, что ли, забыла, что умер твой брат? Он умер! Твой брат умер! Не хочу тебя видеть, уходи. Смотреть на тебя тошно.

10

Безопасный маршрут

Чтобы доехать до бабули Марии, нам пришлось искать в газете карту с безопасным маршрутом. Заголовок жирным шрифтом и заглавными буквами гласил: «Безопасный проезд на курорты», но когда папа вырвал страницу с картой, осталась лишь нижняя половина букв. Половинки букв тянулись, как орнамент, а под ними была карта