— Несколько дней назад я ждал профессора. И чтобы меня никто не опередил, не в зале, а в приемной, даже не сидя, а стоя, стула там нет. Стою, стену подпираю. Вижу, что-то белеет. Пододвигаюсь к двери. К той самой. Слышу, шаги за нею. Догадываюсь, там должна быть лестница. Идет кто-то. Слышу разговор. Два типа каких-то. Один хромой, ногу вроде бы волочит, шаги какие-то неровные. Еле тащатся, болтают. «Все о нас понимаю. Ничего тут для меня нового. Сам в Германии на жуткие вещи насмотрелся, — говорит один. — Вот что меня только поражает: как это молодые польские фашисты одновременно могут быть и такими правоверными католиками». А другой, судя по голосу желторотый, сопляк, в ответ ни больше, ни меньше речь закатил: «Я бы этого их Папару как собаку разделал. И всех ему подобных. Всех будущих вождей. И дело в шляпе. Сегодня они для многих посмешище, но справиться с ними можно только сегодня. Через год он уже не будет смешон, до него не доберешься, а через два — не ты до него, а он до тебя доберется! Государство внимания не обращает на эти сорняки. А потом будет уже слишком поздно. Сегодня до Папары еще дотянешься!» Когда они стали удаляться, а голоса их стихать, я навалился на ту дверь, хотел послушать, что дальше. И понял, какая же она слабенькая. На одной скобе держится. Говорю вам, труха! Тут профессор: «Вы ко мне? Пожалуйте!» Через минуту выхожу от него. Помчался через двор, влетаю в соседнюю аудиторию, куда и ведет эта лестница. Там как раз и дежурит Папара. Его нет. А вообще-то есть кто? Заглядываю в их читалку. Человек двадцать. К кому прицепиться? К колченогому. Вижу, знакомый студент. Спрашиваю, нет ли тут кого-нибудь хромого. Не знает! А кто сюда пришел четверть часа назад? Все. Как раз к открытию. Ищи ветра в поле! Одно только — выходя, я еще раз оглядел эту забитую дверь со стороны лестничной клетки. Держится она на честном слове.

— Да-а-а! — глубоко задумавшись, протянул Дылонг. — Действительно! — размышлял он. — Если такое должно случиться с Папарой, то именно там. А эти двое, знаешь о них что-нибудь, что по этому поводу думаешь, это что, пусть и самый предварительный, но план или так, случайная мысль?

Чатковский крикнул в ответ:

— Конечно же, больше! Желание, страсть, ясная воля. Для нас этого должно быть достаточно. Идею пьесы они выдвинули, а если у них нет автора, то мы его заменим и сыграем, что им хочется, только вот сцену выберем сами. И режиссура будет наша!

Кристина бросила взгляд на часы. Самое позднее через четверть часа придет Ельский. Днем он вернулся в Варшаву и навязался прийти сегодня. У него было что ей порассказать. Познакомился с ее отцом. Провел вечер с Черским. А как же! Уйма интересных разговоров. Ему хотелось повидаться с Кристиной как можно скорее. Все одни только предлоги! С пустыми руками, без новостей и приключений, он все равно рвался бы к ней. Ну а тем более раз у него, кажется, есть чем похвастаться. Кристина отодвигала его на вечер, попозднее. Он сказал: «Приду немного пораньше». Ельский частенько объявлялся, даже не позвонив предварительно по телефону. Нередко натыкался тут на товарищей Кристины по организации. Так случилось с молодым Сачем, который принял Ельского за одного из своих. Так случалось с Чатковским, который считал Ельского человеком, очарованным движением, но пребывающим в нерешительности, отдаться ему или нет. «Не говорите при мне о ваших секретах», — просил он. Ельскому отвечали, что ему доверяют. Считая его своим, галантно повторяли: «Мы знаем, вы нас не предадите!» «Но из-за ваших секретов, — возражал он, — я предаю порядок, которому присягал. Не забывайте, я на государственной службе». «Не придавайте государству больше значения, чем оно вам!» — смеялся Говорек. А Чатковский успокаивал его: «Вы не первый чиновник в партийных списках. Прекрасный материал, который умеет держать язык за зубами. Секретные дела ему не в новинку». Ельского подобный тон раздражал. Ему хотелось побольше разузнать о движении, и он опасался сделать неверный шаг. Ельский ценил тот факт, что благодаря Кристине мог наблюдать за ними прямо в гостиной. В этом он отдавал себе отчет. И все же ему хотелось вытащить оттуда Кристину. Теоретически? И на практике тоже. Он несколько раз основательно говорил с нею об этом.

— Не думаю, что вы долго останетесь у Папары! Ну какая вообще это для вас работа! Вы даже не знаете, как она вам вредит! — Порой столь пылкие советы растапливали оковы светских условностей. — Одно дело — быть хозяйкой политического салона, — поучал он, — другое — клуба.

— Почему, — спрашивала Кристина, — опаснее?

— Об этом я и не говорю даже, — воспользовавшись случаем, он отдал должное собственной сдержанности, — хотя и умираю от страха за вас. Всякий день вас могут отколошматить. А арест! — вздохнул он и простонал: — Боже ты мой!

— Вы говорите, словно самая обыкновенная тетушка! — возмутилась Кристина. — Вы еще скажете, не к лицу!

— Да нет же! — закричал он. — Тетка сказала бы «не к лицу» про ваши взгляды, а я про работу. Разве она вас не шокирует? — И он взглянул на Кристину с глубочайшим сочувствием.

И тут она набросилась на него с новым аргументом.

— Знаете ли вы, что мне за нее платят? — Получала она сущие гроши, но твердила, что это много, если взамен не надо просиживать восемь часов в день, как на службе, и можно делать, что поручено, когда сама захочешь.

— Если бы я был уверен, что вам будет хорошо на каком-нибудь порядочном месте, — восклицал Ельский, — я уж точно подыскал бы вам что-нибудь.

— Вот и чудесно! — Она хлопала в ладоши, но он прекрасно знал, что ни одно его предложение не подойдет, поскольку она станет привередничать. Это место плохо, там работают одни идиотки, то — слишком много денег уйдет на трамвай, третье не подойдет, ибо надо многое уметь!

— Отчего вы не скажете, — злился Ельский, — что просто не хотите!

— Ну какой же вы странный. Я вправду хочу!

Это он-то странный! Ельский про себя призывал бога в свидетели. И затем складывал оружие, делал вид, что принимает ее слова всерьез, опять что-то обещал, отчаивался, понимал, что Кристину ему не